благодарю!!ромалэ
ЯндексЯндекс. ДеньгиХочу такую же кнопку

http://murrshako-rom.ucoz.ru$724.67$724.67Сколько стоит ваш?

Б И Б Л И О Т Е К А - Страница 16 - ЦЫГАНЕ=ROMA=Cingaris=GYPSIES=CIGANOS=吉普賽人=ZINGARI=जिप्सФорум
RADIO

GIPSY VOICE
radio

ЦЫГАНСКИЕ СТРУНЫ
радио

Воскресенье, 22.10.2017, 22:01
Главная
Регистрация
Вход
Цыганский портал!!!приветствую ромалэ!!зачан!!
Приветствую Вас Гость | RSS
[ Новые сообщения · Участники · Правила форума · Поиск · RSS ]
Страница 16 из 37«1214151617183637»
Модератор форума: Lucrecija 
ЦЫГАНЕ=ROMA=Cingaris=GYPSIES=CIGANOS=吉普賽人=ZINGARI=जिप्सФорум » ЦЫГАНСКИЙ РАЗДЕЛ » "Переулок госпожи Лукреции" » Б И Б Л И О Т Е К А (Книги, цитаты, литературные чтения, мои произведения и много)
Б И Б Л И О Т Е К А
LucrecijaДата: Вторник, 05.10.2010, 16:45 | Сообщение # 76
Группа: Модераторы
Сообщений: 824
Репутация: 35
Статус: Offline
ПОЧЕМУ ГОСПОДЬ НАШ ИИСУС ПРИГВОЖДЕН К КРЕСТУ ТРЕМЯ ГВОЗДЯМИ

Напечатал ли тот барин в газете эту сказку, нет ли - не знаю, но по ней вы можете судить, что ре­месло наше действительно древнее. А вот эта моя сказка еще интереснее, потому что рассказывает она про то, что всякий видит собственными глазами.

Почему Господь наш Иисус пригвожден к кресту тремя гвоздями, хотя в те времена пригвождали обычно четырьмя гвоздями? Дело было так. Задумали умники распять нашего господа на кресте. Заказали плотникам крест и послали трех солдат за гвоздями. Дали им восемь­десят крайцаров - гвозди нужны были крепкие, чтобы выдержали Иисуса.

В полдень отправились трое солдат с копьями к кузнецу, им было приказано ждать, пока не сде­лает кузнец гвозди, - гвозди-то нужны были к утру. Шли они, шли по дорожке, да ведь деньги в кармане спокойно не лежат, к тому же жара стояла нестерпи­мая, вот и решили солдаты завернуть в корчму, выпить стаканчик вина. Ну, а там уж, как водится, опрокинули еще по стаканчику, да еще, так и про­пили половину денег. Уж вечер близится, а гвоздей у солдат, понятно, нет.

Хорошо еще, что солдаты вовремя опомнились, они были ребята бравые - ума не пропивали. Ушли они из корчмы и отправились искать гвоздаря. Вско­ре нашли кузнеца-араба, зашли к нему в кузницу и говорят:

- Послушай-ка, араб! Нужно нам четыре крепких гвоздя, чтобы в крест вбить, сделай их нам, да по­скорее. Завтра распинать будем Иисуса Христа за то, что хотел он над всем миром царить.

В ответ на такие речи схватил араб ведро с водой, загасил горн и отвечает:

- Чушь вы несете! Слыхал я про Иисуса Христа, хороший это человек. Если вы его распять хотите, я вам в этом деле не помощник.

- Хорошенько подумай, араб! Мы с тобой по-хо­рошему говорим. Не послушаешь нас, попробуешь вот этого. - И они стукнули копьями оземь.

Но араб не соглашался - нет и нет.

- Ну так получай, -сказали солдаты, закололи его копьями и пошли дальше. Но найти другого гвоз­даря было делом нелегким. Дважды обошли они го­род, наконец услыхали удары молота.

В одном из дворов работал у наковальни еврей. Солдаты вошли к нему и говорят:

- Послушай, еврей! Нужно нам четыре крепких гвоздя, чтобы в крест вбить. Сделай, мы подождем. - На этот раз они сообразили и ничего не сказали про Христа.

Еврей приступил к делу. Отрезал он четыре ров­ных брусочка, взял меха и раздул огонь.

Как только сунул он первый брусок в раскаленные угли, высоко вспыхнуло пламя и из него послышался голос араба:

- Не делай, этого, еврей, не делай, этими гвоз­дями хотят прибить тело самого великого пророка! Гвозди нужны, чтобы распять его на кресте!

Услыхал еврей эти слова, задрожал всем телом и бросил молот. Говорит он солдатам:

- Нет, не буду я ковать вам гвозди! Даже если меня самого пригвоздят! Видел я Иисуса в прошлое воскресенье, он приезжал сюда верхом на осле.

Наотрез отказался еврей, и его тоже проткнули копьями.

Настал вечер. Солдаты приуныли: как быть? Вер­нуться с пустыми руками нельзя, тем более что поло­вины денег у них уже не было. А кто станет ковать гвозди ночью?

Так плелись они, повесив головы, то и дело споты­каясь и останавливаясь. Вдруг в конце длинной до­роги заметили они в кромешной тьме маленький под­слеповатый огонек. Пошли солдаты на огонек, при­близились и увидели, что это светится кучка древес­ного угля. Возле нее на краю канавы сидел цыган. В руках у цыгана были клещи, он придерживал ими гвоздь, а жена его, как водилось в старину, била ку­валдой по наковальне.

- Дел о Дел лачи рат*, - почтительно поднял шляпу кузнец.

*(Пошли вам бог добрый вечер (цыганск.))

- Здорово, цыган. Сделай-ка нам еще три гвоз­дя, - и этот тоже отдай нам. Получишь, договорим­ся сразу, ровно сорок крайцаров, и ни на грош больше.

А надо сказать, что сорок крайцаров по тем вре­менам были большие деньги, тем более для цыгана! Не пришлось его дважды просить. Начал он ковать и уже отточил острие второго гвоздя, как вдруг из пламени заговорили души араба и еврея:

- Брось, цыган, не делай этого! Твоими гвоздя­ми будут распинать самого великого из пророков! Гвозди нужны, чтобы прибить его к кресту!

Ни жена, ни солдаты не слыхали этих слов, один кузнец слышал. Знал он, кто такой Иисус Христос, ему о нем рассказывал один старый гвоздарь. «Но ведь, - думает цыган, - у солдат сила - копья у них острые». Покосился цыган на копья: окровав­лены они. Не на шутку струсил цыган. Подал знак жене: бей, дескать, дальше!

«Так, выковал он еще два гвоздя и отдал их солда­ту, а тот спрятал гвозди в свою котомку. Наконец выковал кузнец четвертый гвоздь и бросил его, горя­чий, на землю, подле наковальни.

Ой, Девла, Девла, велико твое могущество! Ты тогда творил чудо над всеми ромами! Гвоздь не остывал и, раскаленный, лежал на земле. Чего-чего только ни делал цыган - и заливал его водой, и за­сыпал землей, - гвоздь оставался горячим.


Цыганки

Смотрели, смотрели солдаты, как он мается с по­следним гвоздем, и смекнули, что тут дело нечисто, и решили они уйти с тремя гвоздями.

Той же ночью и цыган сбежал из тех краев. То здесь разбивал он свой шалаш, то там, то здесь вы­рывал себе яму, то там. Но никто не знал, почему он места себе не находит. А секрет-то был в том, что, где бы ни начинал цыган работать, всегда один из раскаленных гвоздей не остывал, тлел, словно уго­лек. Напрасно засыпал его гвоздарь землей и студил водой. Что оставалось делать цыгану? На возок, да и бежать без оглядки по белу свету.

Так и распяли Иисуса Христа тремя гвоздями.

О, драгоценный Делоро! Не карай ты больше наш бедный, разбросанный по свету народ!


ПРЕЖДЕ МЫ БЫЛИ ПТИЦАМИ

Боюсь, что тут даже бог не поможет. Я говорю про наши распри. Братья не ладят меж собой, готовы друг друга с бела света сжить, и семьи их враждуют. Куз­нец-гвоздарь грызет музыканта, музыкант - гвоз­даря, а валахских цыган они бьют сообща. Правда, че­го греха таить, бесчинствуют эти валахские вовсю, грабят гаджо. Подавай ему и пляски, и лошадей прекрасных, и золотую упряжь . .. И все же люди иначе думали бы о валахах, если бы слыхали сказку пуро* валахского цыгана, что слыхал я. Конечно, ее следо­вало бы рассказывать по-валахо-цыгански, но мы, жи­тели горного края, не очень хорошо знаем их язык.

*(Старый (цыганск.))

Прежде мы были птицами, а из птиц превратились в цыган. У всех цыган прежде были крылья, и кормились мы не трудом и не воровством: летали, как все птицы, и ели то же, что птицы. Осенью, когда судрипе хи одъяри - ну, словом, когда на дворе становилось холодно, - мы, как водится, поднимались и вместе с другими пти­цами пускались в путь, в далекую Африку. Надоест, бывало, нам на одном месте - мы перелетаем в дру­гое, наскучит и там - опять летим дальше. Так и жили.

Только не думайте, что то была золотая жизнь. Птице, которая в клетке сидит, лучше хотя бы тем, что ее хозяин, глупый гаджо, заботится о ней, чириклори да чириклори* - каждый день насыпает ей свежих зерен. А вольная птица сама должна добы­вать себе корм. Зато она свободна.

*(Птичка (иыганск.))

Томясь от голода и жажды, мы уже много дней летели над огромной степью. И вот однажды вече­ром, или, вернее, в сумерках - еще не совсем стем­нело - увидели мы, что под нами проносятся плодородные нивы. Тут наш, то есть птичий, вайда подал крылом знак, мы спустились и начали клевать тяжелые зерна пшеницы.

*(Староста, вожак (цыганск.))

Ели мы, ели да так наелись, что в тот вечер уже не смогли продолжать свой путь. Прямо тут и зано­чевали, а утром снова стали клевать зерно, потому что за ночь опять проголодались. И снова не смогли мы подняться на своих крыльях. Уже наступил пол­день, потом и вечер, а мы все ни с места.

Время шло, а мы толстели да жирели. Теперь уже при всем желании мы не смогли бы взлететь. Да только теперь и желания лететь у нас не было. Привыкли мы к сытой жизни, нам даже приятно было, что не нужно скитаться по всему свету, что человек... то есть птица, все, что нужно ей, находит тут же, на месте. Скоро мы не только летать - даже скакать разучились, ходили, и то медленно, вперевалку.

Но пришла осень, и опустели пышные поля, они больше уж не кормили нас, а те зерна, что оставались на земле, живо помогли нам подобрать крысы да полевые мыши. Что нам оставалось делать? Стали за­пасать себе пищу, как полевые зверьки. Вырыли нор­ки, утеплили их, натаскали туда корм, что у нас еще остался, и сверху прикрыли норки. Затем из веток и соломы стали делать себе шатры, чтобы укрыться на зиму.

Трудились мы так, и ноги наши стали крепкими и толстыми, крылья ослабели, и вот они превратились в руки. Прощай, вольная жизнь, прощайте, путеше­ствия в дальние края.

Но мы, валахские цыгане, сказал напоследок пуро ром, и доныне остались птицами. Если мы раскинули свой шатер в долине - нас тянет ввысь, в горы, а когда мы забрались на самую вершину, нам хочется снова вниз. Только нет у нас теперь крыльев...

Но мы знаем, настанет день, когда мы снова станем вольными птицами, вот потому-то и живем мы жиз­нью бесшабашной, беззаботной!

Прикрепления: 3650340.jpg(98Kb)


Будьте благословенны! Лукреция Альба
 
LucrecijaДата: Пятница, 08.10.2010, 13:33 | Сообщение # 77
Группа: Модераторы
Сообщений: 824
Репутация: 35
Статус: Offline
БАРЫШНЯ ГЕРЦОГИНЯ

Не сужу я валахских цыган: как знать, может, они и правы. В детстве, признаюсь, я даже восхищался ими, особенно усатым вайдой, усы у него, что стрелы. Бывало, накинет на коней блестящую чеканную сбрую с махровыми кистями, впряжет их в свою телегу, сам стоит на козлах, вожжи в руках, ребятишки - душ пятнадцать-двадцать - облепят задок и - галопом через село! Гей, хороша жизнь бродячая, кочевая, чу­до как хороша!

Случилось это еще тогда, когда валахские цыгане ко­лесили на телегах по всей стране. Историю эту я слы­хал от отца. Правда то или нет - не могу сказать, сам не видел, а если кто хочет знать, пусть походит по белу свету и узнает.

Давным-давно это было. Кочевал табор по дорогам прекрасной Трансильвании. Ребятишки прямо в ки­битках вырастали, цыгане и не разбирались, который из них чей, весь табор был как одна семья. Когда лошади уставали, цыгане раскидывали шатры и делали передышку. Ромы торговали, а ромны, цыганки то есть, ходили по селам, воровали да гадали, - так и жили. И не думали цыгане, чья земля, на которой они устроили привал. «Пока мы тут, наша - и все».

Однажды остановились они на ночлег на земле одного герцога, распрягли лошадей на душистой травке. Вечерело. Цыгане спешили раскинуть шатры, чтобы еще засветло успеть приготовить ужин. И успели. Вот уже перед шатром вайды загорелся большой костер, появились котелки, а в них - жирные куры, - сло­вом, наступила пора ужина.

Как это там вышло - не знаю, только герцог в ту пору как раз находился в своем имении. Пошел он гулять вечером - увидел пламя костра и цыганский табор.

- Добрый вечер, цыгане. Простите меня, что поме­шал вам ужинать.

Так и так, мол, герцог я, и хочется мне знать, что происходит в моих владениях.

Цыгане, сидевшие на корточках вокруг огня, тоже приветствовали вельможу. Спиной к герцогу стояла цыганка, через плечо у нее была перекинута длинная узкая лента из теста. Один конец ее она держала в руках. Женщина ладонями расплющивает тесто, потом отрывает от него кусочки - и те будто сами летят в кипящий котел, а лента становится все короче. Пока цыгане да вельможа беседовали о том о сем, женщина кончила варить тесто, и теперь на большом глиняном блюде вздрагивали крупные, жирные, посыпанные сладким творогом галушки.

Потекли у вельможи слюнки при виде цыганского лакомства, и не только при виде лакомства... Когда он сидел и разговаривал, вдруг заметил у огня одну чайори*. Девушка эта была такая красавица, каких не видал он даже на княжеских балах. Глянул герцог на чайори, да так и не мог больше отвести от нее глаз.

*(Девушка (цыганск.))

Что делать? Сильно нравилась ему девушка, очень сильно, да цыган много, а он один, ни сманить краса­вицу, ни украсть. Тут пришла ему на ум одна хитрость.

- Господин вайда! - говорит он. И правильно го­ворит: в те времена вайда считался большим челове­ком; толстая, сложенная вдвое золотая цепь красова­лась у него на жилете, на пальце сиял ангрусти* с ис­кристым камнем. В его власти была и жизнь и смерть ромов. - Господин вайда! Я еще никогда в жизни не ел галушек по-цыгански. Примите меня в свою компанию, я охотно поужинаю с вами. Что до выпивки, то о ней я уж позабочусь.

*(Кольцо, перстень (цыганск.))

- Какие могут быть разговоры, садитесь с нами, это большая честь для нас, - отвечает вайда. - Раз уж вашей милости захотелось отведать нашего скуд­ного ужина - не спрашивайте, подсаживайтесь к нам.

Но герцог, прежде чем сесть с ними, отправился до­мой - замок его был недалеко - и велел своему управляющему погрузить на телегу и свезти в табор бочку отличного старого токайского. А сам бегом обратно. Как он летел, ах, как летел: красавица цыган­ка все стояла у него перед глазами.

Присел герцог вместе с ромами на корточки и стал есть галушки, как они, деревянной вилкой. После ужи­на, когда открыли бочку, герцог сделал вид, будто только что заметил девушку, будто впервые взглянул на неё, и обратился к ней с такими словами:

- А ну, красавица девица, прошу тебя, спой нам что-нибудь.

- Спой, спой, доченька! - поддержал вайда. - Ведь песня твоя, Мирикло*, так же прекрасна, как и ты сама!

*(Жемчужина (цыганск))

Девушка встала с земли, подняла свои дивные очи и запела тихо и грустно:

В дальний-дальний путь я выйду, краля,
Добреду до комитата Заля,
-Там цыгане обо мне не знают,
Мужики не знают обо мне!
У меня совсем немного денег,
Но тебе куплю я карамелек,
Станут губы сладкими твои;
У меня совсем, немного денег,
Только губы сладки от любви!

Конец песни она тянула долго, печально, знаете, по-валахо-цыгански, так, что душа содрогнулась, а потом тряхнула красной в оборках юбчонкой и пошла пля­сать. Но только не так, как пляшут чардаш гаджо в своих измазанных коровьим навозом сапогах! Нет!

Она шла крошечными шажками, и ножки ее, обутые в красные туфельки, тоже были крошечные; идет-идет, да вдруг как закружится, да как притопнет: эх, ицца-фицца-кукорицца, рви струны, эх! А скрипка поет, заливается. Танцует озорница и напевает:

Нынче не сыщешь цыгана такого.
Чтобы сыграл мою песню толково:
Больно трудна эта песня моя, -
Тюхайя!

Парень один эту песенку знал.
Первую скрипку в корчме он играл;
В городе Вац, перед стойкой корчмы,
Песенку эту певали и мы!

Тут все цыгане повскакали со своих мест, окружили девушку и тоже пустились в пляс, манят ее, ласкают. В тот вечер увидел герцог даже танец лисиц.

Вот кончились удалые пляски. Улегся табор. Но герцогу не спится. Все чудится ему красавица чайори. Как раздобыть ее? Как раздобыть?

Наутро, чуть забрезжил рассвет, снова явился он в табор и обратился к цыганам с такой речью:

- Слушайте меня, цыгане, да хорошенько! Скажу я вам, что придумал я: этой ночью. Идите все за мной и располагайтесь у моего замка. Не будет у вас ни за­бот, ни хлопот ни о еде, ни о питье: мой управляющий и мои слуги все подадут вам, все, что душе вашей бу­дет угодно. И лошадям вашим лучше будет в моих конюшнях.

Так они и сделали. Перебрались, цыгане на новое место и зажили с этого дня без горя, без забот. Слу­ги - у герцога их было множество - изо всех сил угождали цыганам. А герцог только одну думушку лелеял: как бы заполучить девушку.

Но дни шли за дням, и все оставалось по-старому. Девушка помогала стряпать матери, жене вайды, при­сматривала за детворой, чтобы не оставляла вокруг герцогского замка каких-нибудь следов. Под вечер приходили молодые цыгане, что увивались около кра­сивой дочери вайды.

«Пока все спокойно, - думает герцог, - но наста­нет день и наскучит им сытая жизнь, тогда вспорх­нут они и уйдут от меня, как апостол Павел от вала­хов». Загрустил герцог: ведь с каждым днем он все больше влюблялся в красавицу цыганку.

Однажды утром подходит он к вайде, да и говорит:

- Господин вайда, я очень прошу вас, позвольте вашей дочке зайти ко мне, в мой замок, я хочу пока­зать ей свои хоромы и все свои сокровища.

- Ладно, - говорит вайда, - пусть идет.

Вот мать начала наряжать ее, а герцог тем време­нем стоял перед их шатром и дожидался. Вдруг он услышал песню, что напевала мать, одевая девушку:

Кофта красная, как кровь, огненная юбка,
Их отец тебе купил, милая голубка.
Разве этакий наряд может не понравиться?
Дай-ка сказочку тебе расскажу, красавица!

- Жила-была цыганочка, звали ее так же, как и тебя, - Мирикло. Привалило ей однажды большое счастье, дочь моя. Какой-то король или герцог - я уж не знаю, да не в этом дело: у одного дерева сучья растут повыше, у другого пониже, - словом влюбил­ся король в ту девушку. Забрал ее в свой замок, кор­мил-поил, чем только ни угощал он ее, сулил ей мно­го денег и хотел, чтобы она принадлежала ему. Но де­вушка сказала так: «Если бы был ты цыганом, я бы стала твоей и денег твоих не взяла». С этими словами ушла она из замка и вернулась к отцу. Вскоре после этого один молодой парень попросил ее руки, она и вышла за него. Говорят, и сейчас живут в согласии и любви. Вот и конец сказке, дочь моя. Возьми шаль, набрось на плечи да ступай.

Сказка эта была уроком не только для девушки, но и для герцога. Шел он с девушкой вверх по до­роге, к замку, а сам все про сказку думал. А когда пришли, он показал девушке свой замок, картины, все богатство свое, потом повел ее в самую лучшую ком­нату. Здесь их уже ожидал накрытый стол. Каких только яств на нем не было! Ешь-пей, что душе угод­но. Откушали они, и знатный вельможа сказал де­вушке так:

- Прекрасная Мирикло, теперь я хочу спросить у тебя кое о чем. Случайно я слышал сказку твоей ма­тери, жены вайды, которую она рассказывала, одевая тебя. Я спрашиваю: хочешь ли ты, чтобы конец той сказки был лучше, прекрасней? Одним словом, если бы я попросил твоей руки, пошла бы ты за меня замуж?

Девушка что-то залепетала в ответ: да что может сказать такая девчушка, пусть даже самая красивая. Что она может ответить в такую минуту великому герцогу? Ну, она бормотала, бормотала что-то, на­конец все-таки призналась, что она, пожалуй, не про­тив, но только, ей не хотелось бы расстаться со своими. Да и отец неизвестно еще что скажет.

Герцог только этого и дожидался! Помчался он вниз по лестнице и потащил за собой девушку прямо к отцу вайде. Ну, значит, сказал герцог вайде все, как полагается.

- Больше ни о чем не будет у вас заботы, госпо­дин вайда, навеки останетесь моими гостями и вы, и ваша семья, и весь ваш народ, - так закончил герцог свою речь.

Вайда тут же собрал всех ромов: так и так, мол, герцог хочет взять в жёны мою дочку. Тогда они - ромы, значит, - могут, остаться гостями вельможи до самой смерти.

Старикам это пришлось по вкусу, как-никак дочь вайды будет герцогиней, а если к тому же и им пере­падет что-нибудь, так чего же раздумывать.

Но парни заупрямились: ведь кое-кто из них давно уже ласково поглядывал на Мирикло.

А все же сделали так, как порешили старики, ибо вайда ни с кем, кроме стариков, не пожелал совето­ваться. Сразу же назначили день свадьбы.

И все бы ничего, да парни не могли никак смириться с этим. Ох, и разгорячились они! Недаром в их жилах текла цыганская кровь! Решили они отбить охоту у герцога жениться на цыганке. Поговорили, обсудили все между собой, затем один из них, тот, у кого больше всех чесались руки, подошел к гер­цогу:

- Женимся, стало быть, господин герцог, же­нимся?

- Да, браток, видно, время пришло жениться и мне.

- Время пришло, говорите? А можно ли полю­бопытствовать, кто эта счастливица?

- Кто? Известно же, дочь вайды, Мирикло.

- Да ну! Вы никак вздумали со мной шутить, господин герцог?

- То, что я говорю, не шутка, это сущая правда.

- Какая правда?

- Сущая правда, говорю тебе.

- А я слыхал, будто вы намерены жениться на своей собственной сиятельной мамаше.

- От кого, парень, ты слыхал это?

- От кого? От самой же вашей сиятельной ма­маши в конюшне, на соломе нынче ночью.

- Послушай, парень! Не будь ты моим гостем, я бы тут же на месте искромсал тебя.

- Не будь вы хозяином, а я - гостем, я бы давно сделал вас посмешищем.

- Посмешищем?

- Именно.

- Вижу, у тебя в руках добрая палка из кизила. Покажи-ка, на что она годится.

- А вот на что.

С этими словами молодой цыган взмахнул палкой. Уж с чем, с чем, а с палкой обращаться он умел, как все цыгане. Случалось даже, что он укладывал ею до сорока гаджо. И теперь цыган замахнулся так, что ударь он по железу - искры брызнули бы. Да толь­ко сам герцог тоже был не промах, драться и он умел. Этому искусству он набился у батраков. Вечерами герцог переодетый уходил из замка на окраину села, к мужикам, он с ними в дружбе был. Так вот, когда цыган на него замахнулся кизиловой палкой, герцог отскочил в сторону, и палка ударилась оземь. Тогда он наступил ногою на конец палки, нагнулся, схватил и давай выкручивать палку из рук цыгана. Не ду­майте, что это было легко. Чаво держался кремнем! Но видя, что и противник не плох, что силы равны, он прибегнул к уловке. Что он сделал, спросите вы? Взялся за палку возле самых рук герцога. Тот тоже не зевает. Хватает палку за другой конец. Теперь у герцога оба конца. Чаво тоже ухватился обеими руками за два конца. Борются, борются они, а толку все нет. Видать, силы равны.

Так бы и не кончилась борьба, если бы герцог вдруг не заметил, что он на добрых полголовы выше парня, а раз так, значит, и руки у него длиннее. Не­долго думая стал он поднимать палку кверху, вот так, двумя руками, и когда она была уже выше его головы и руки парня напряглись, герцог дернул палку. Парень сорвался. Но он не растерялся, в руке его тотчас же блеснул леградский нож, чури. Борьба шла не на жизнь, а на смерть! Герцог внезапно уда­рил палкой парня по руке, на руке цыгана показа­лась кровь, он выронил чури.

- Ну, парень, послушай меня, оставь ты свой нож там, где он лежит. Ни к чему нам кровопроли­тие. Ты же знаешь, если ранишь меня или убьешь, тебя разорвут мои слуги, а прекрасная Мирикло все равно не будет твоей, даже если бы я того захотел. Будь лучше моим кумом, а чтоб заглушить печаль, ступай, выбери себе в моей конюшне пару лучших коней. Они помогут тебе забыть горе.

Послушался цыган герцога, что еще оставалось бедному цыганскому парню: слово словом, а ведь герцог-то поборол его. Ну, поблагодарил цыган его за честь да и бочком-бочком восвояси.

Свадьба была на следующий день. Колбасники, портные, повара и слуги работали, высунув языки. Такая была спешка! Люди очень любили своего гос­подина, - герцога, но если он что-нибудь приказы­вал, все дрожали перед ним. Так в суматохе прошел день.

На другой день к полудню все было готово. Ромы принарядились, и женщины, и мужчины все свое зо­лото нацепили на себя. Ну, словом, когда все уже было готово, двинулись в путь. Но не думайте, не в церковь они шли, шли они, по валахо-цыганскому обычаю, на зеленую полянку в густом лесу, что рос вокруг замка. Герцог сам не понимал, что делается, но не вмешивался: пусть поступают цыгане по-своему, как знают.

На хорошенькой зеленой полянке поставили на землю образ Марьи. Рядом с образом встал вайда и подозвал к себе невесту с женихом.

- Можешь ли ты, жених, поклясться, что любишь эту девушку? Можешь ли ты поклясться пресвятой Марьей от всего сердца? И ты, невеста, поклянешься ли ты, что во всем будешь послушна своему будущему мужу? А теперь поклянитесь оба от чистого сердца именем пресвятой Марьи, образ которой здесь, перед вами, что вы останетесь мужем и женой до тех пор, пока будете любить друг друга.

После этого вайда соединил их руки и свадебное шествие с пением направилось к замку. Дома гостей ожидал царский пир.

Когда пришел веселью конец - не знаю, сколько дней прошло - неизвестно, ведь свадьбы в те вре­мена тянулись и по полмесяца, - одним словом, ког­да шумному веселью настал все-таки конец, пришла герцогу в голову умная мысль. Он пригласил к себе из далеких стран знаменитых ученых, чтобы они обу­чили жену его писать и читать, решил он сделать из нее настоящую герцогиню. И вот со всех окрестностей стали съезжаться в его замок герцоги и вельможи поглядеть на невиданную красавицу, на неслыханную умницу, что поселилась в соседнем замке.

Но в один прекрасный день цыгане исчезли из владений герцога. Не привыкли они к изобилию да к жизни на одном месте, вот и поднялись. Сели в ки­битки да и отправились туда, куда солнце светит.

Как ушли цыгане, загрустила барышня-герцогиня. Все стоит у окна, тоскует, глаз не сводит с дороги, словно ждет от этой дороги доброй вести. Но дни шли за днями, а вестей все не было, и герцогиня тос­ковала все сильней. И напрасно утешал ее герцог ласковыми словами, поцелуями.


Кони

Однажды так сказала она своему мужу:

- Мой добрый муж, супруг мой, извела меня тоска. Привыкла я дома к той еде, что моя мать стряпала, не судите меня за это. Признаюсь, не раз я убегала из замка в табор к ней на обед. И теперь мне так хочется попробовать лепешек моей матери, таких, какие только она умеет жарить, но здесь, сре­ди ваших людей, нет человека, который мог бы при­готовить их. А я очень хочу лепешек.

Как услыхал это герцог да как узнал, что хочется его барышне-герцогине всего-навсего лепешек, обра­довался он и стал скликать со всей окрестности уме­лых стряпух. «Готовьте скорее для моей жены ле­пешки, да поживее!»

И началась стряпня, да только все напрасно: жен­щины эти даже не знали, жарят цыганские скребки или пекут. Стали они угощать барышню-герцогиню всякой всячиной - и жареным, и печеным. Но ба­рышня-герцогиня только грустно качала головой:

- Не то, все не то.

Наконец герцогу надоела эта бесполезная суета, и он разогнал всех стряпух, боясь, как бы его нена­глядная женушка, чего доброго, не захворала от вида и запаха всех этих блюд. Он еще сильней любил ее теперь, ведь она собиралась родить ему ребенка.

В конце концов барышня-герцогиня сказала своему мужу:

- Позвольте мне самой приготовить лепешки так, как при мне их делала мать. Они такие вкусные, что тот, кто отведает их хоть раз, больше ничего в жизни не захочет. Вот посмотрите, вы без стеснения сможе­те угостить этими лепешками и ваших друзей вель­мож.

Герцог тут же решил проверить, правду ли гово­рит его жена. Он тайком снова созвал господ со всей окрестности, а барышне-герцогине, велел заняться стряпней, коли ей уж так этого хочется. Разве мог этот бедняга думать, что его жена, даже став женою герцога, всё равно останется цыганкой!

Ну так вот, на другой день Мирикло засучила ру­кава своего белоснежного кисейного платья и стала разводить посреди герцогского двора костер. То при­сядет у огня, то встанет, го присядет, то снова вста­нет, наконец подошла она к герцогу и жалуется, не­удобно, мол, ей работать в таком дорогом наряде, хочется переодеться в свое старое девичье платье «Хорошо, - подумал герцог, - тем лучше, пусть мои гости удивятся.». А барышня-герцогиня надела свое прежнее платье и стала подбрасывать сучья в костер. До тех пор она подкладывала сучья, пока угли не стали красными. Тогда она приготовила из теста круглые лепешки и стала кидать их на уголья. Бросит лепешку, подождет немного. Перевернет ле­пешку и опять подождет. А когда лепешки испекутся, ловко выхватывает их из огня, а на их место кидает другие. Тем временем с готовых лепешек она аккуратненько соскребала гарь. Разломила она одну лепешку пополам и протянула своему мужу.

Пока лепешки пеклись, господа подошли к костру и окружили его. Мирикло никого не обошла: каж­дому дала по лепешке. Дивятся гости: откуда, мол, взялась эта проворная хорошенькая цыганочка. Они, конечно, не узнали ее в старом платье.

Уплетают господа за обе щеки пышные лепешки, и герцог среди них. Ест он да посмеивается, слушая, что гости говорят:

- Ай да красоточка цыганка! Я бы охотно забрал ее к себе, чтобы стряпала и для меня, только как бы моя жена, эта старая кикимора, не переломила мне за это хребет.

Герцог решил: пускай гости вдоволь наговорятся, а тогда он им скажет: «Приглядитесь-ка к этой стря­пухе», - и пошлет ее переодеться в герцогское платье.

Все бы вышло, как он задумал, да только не тут-то было.

- Поглядите-ка, да получше, на эту цыганочку: неужто не узнаете ее? Ведь это же моя милая же­нушка, крошка Мирикло.

Господа повернулись к костру, но там ее уже не было.

- Погодите немного, она придет сейчас, только снимет с себя отрепья, - сказал герцог.

Тем временем открыли бочонок, и стали господа наполнять чары: лепешки пить просили. Герцог спохватился только тогда, когда бочонок был осушен до дна.

- Куда же пропала Мирикло?

Герцог послал за женою слуг, но те вернулись ни с чем. Не на шутку испугался тут герцог и бросился на розыски. А Мирикло нет ни в замке, ни на дворе!

Тут и слуги, и господа, те, что помоложе, сели на коней. До самого утра искали. Обшарили всю окрест­ность, и дальние леса, и густые заросли - все на­прасно. Так и не нашли Мирикло.

Быть может, где-нибудь в дальнем задунайском краю, в шатре своего отца-вайды, родила она сыноч­ка герцогской крови. А может, сбылась сказка ее ста­рой матери.

ЛИНОРИ, ГЕЙ, ЛИНОРИ

Эх, скажу я вам, кто знает толк в сказке по-настоящему - так это валахские цыгане! Где они только не побывали, чего они только не видали! А как разу­красят и правду, и небылицу! Вот взять хотя бы ба­рышню-герцогиню. Уж так расписал ее мой отец! Будто она вся из золота! А на самом деле ее рожа, поди, такая же, как у всех валахских цыган, - на сковородку похожа. А герцог тот либо одурел, либо ослеп.

А вообще я о них, о валахских, ничего худого не скажу: они ведь тоже божьи твари. А что мы, цыгане, не ладим между собой, так это наша беда. Все гры­зем и грызем друг друга. Трудно разобраться в нашей распре: кто прав, кто виноват. Взять, к примеру, гвоздаря. В чем он винит музыканта? А в том, что у того всего один костюм, да и тот блестит, будто гуталином намазан. Посмотрите, мол, люди на парнишку Леффа, у него и рубашки-то нет, сунет он себе под пиджак белую тряпку, чтобы гаджо не заметили, что у него нет рубашки, да не прогнали. Если, не дай бог, дочь гвоздаря выйдет замуж за музыканта, от нее отвернется вся ее семья, а семья мужа будет ты­кать в нее пальцем: поглядите, девка-то вымазано в угольной пыли.

Думал я над этим, много думал. Что ни говорите, а все это из-за гаджо. Они пишут в газетах, что в Америке негров презирают, а недавно мой внучек приходит из школы и ревет: мать его однокашника нажаловалась учительнице: зачем, мол, посадили ее сыночка возле цыганенка. Словом, гаджо презирают цыган. Конечно, есть среди нас такие, которых стоит презирать. Взять, к примеру, валахских цыган. Кому от них польза? Бродяжничают - только тиф раз­носят, - грабят да убивают по дорогам. Ну, а что сделали гаджо, чтобы они стали другими? Сажают их в тюрьмы - и все. Выйдет цыган из тюрьмы и снова за свое. Из-за таких вот цыган презирают потом и всех остальных. В прежние времена стоило жандар­му - порьяло, как мы их называли, увидеть на дороге цыгана, как он хватает его - и с собою, а пройдут по дороге гаджо, хоть сорок человек, - хоть бы что, жандарм их не тронет.

Один мой кум, царство ему небесное, был очень богатый человек, гавитко ромо - деревенский цыган. И была у него очень красивая жена. Какой-то одно­сельчанин кума,.с которым он был в ссоре, заявил, в жандармский пост, будто кум украл у него курицу. Дом кума стоял на краю деревни, тут же была своя конюшня, а в ней - дорогие лошади. В комнатах ле­жали пышные ковры и много было всякого добра. Словом, был он очень богат. Как-то вечером к нему постучали.

- Кто там? - спрашивает мой кум.

- Жандармы.

Входят. Ноги утопают в коврах. Оглядываются жандармы: везде красивая мебель, чистота, даже не знают, куда смотреть.

- Значит, это вы такой-то? - спрашивают, жан­дармы у моего кума.

- Так точно, господин унтер, - отвечает мой кум

- Это вы украли курицу?

- Нет, господин унтер.

Ну, ладно. Тут жандармы увидели жену кума, за­метили, какая она красавица, и ушли, решив завтра снова явиться для допроса. На другой день они осмотрели конюшню, курятник и, конечно, поняли, что цыган настолько богатый человек, что мог бы ку­пить всю деревню. Но на третий день они все-таки опять пришли, и на следующий тоже и, заметьте, всег­да являлись поздно вечером, подымали цыгана и его жену с постели - дознание, ничего не поделаешь. Потом-то цыган сообразил, в чем дело.

Однажды вечером пьяные жандармы стали коло­тить в дверь прикладами. Снова подняли они цыга­на, выгнали его в курятник и требуют: отдай курицу. А жену другой жандарм собрался обыскать в ком­нате.

Но женщина выскочила в окно в одной рубашке, да еще разорванной, и начала кричать благим матом:

- Люди, христиане, помогите, не то загубит меня жандарм!

Сбежались соседи, а жандармов, конечно, и след простыл. Не думайте, мой кум наутро донес на жан­дармов. А что вышло из этого? Вызвали его, стали допрашивать об имуществе, что да откуда взялось «Честным трудом добыл - торговлей нажил», - по­ясняет мой кум, толкует им, что его коней сам граф берет на скачки. Ну, они давай цепляться: откуда, мол, все это? Кум им и говорит: а откуда у короля дворец, ясно - не из божьего чрева. Кончилось тем, что цыгана били по пяткам резиновой палкой да еще сказали на прощанье: радуйся, мол, что не упрятали тебя в тюрьму.

Пришлось моему куму покинуть те места: надо; бы­ло спасать жену от издевательств жандармов.

Все это я говорю к тому, что гаджо испокон веков косится на цыгана. А почему цыгане не уживаются друг с другом? Да потому, что тот, кого презирают, сам ищет, кого бы прижать. Вот и получается.

Ни за что не отдаст гвоздарь сына в музыканты пусть какой угодно талант будет у него, потому что с музыкантами такое в корчмах вытворяют, обраща­ются с ними так, точно они не люди. Раньше послед­ний гаджо позволял себе плевать премьеру в лицо, а потом залеплял его сотенной бумажкой. Цыган мог получить бумажку и покрупнее, если ему удавалось поднять ассигнацию смычком с земли. Что хотели гаджо, то и делали. Захотели - били ногами в кон­трабас, а цыган - терпи да улыбайся: тешатся госпо­да. Терпит цыган, а сам втайне думает, может, пере­падет кое-что: ведь дома шестеро маленьких чаво пла­чут! Нынче уж таких вещей не позволяет себе посетитель, но некоторые ромы оплакивают те времена: в наши дни уже так не поживишься, как, бывало прежде. Вот и говорим мы, гвоздари: нет уж, не опустимся мы до того, чтобы стать музыкантами. Но од­нажды случилось так, что музыкант пошел в гвоздари.

Горец Геллер был бедным музыкантом. Ни кола, ни двора, один лишь друг был у него - кривой Мусай, цыган. Если Мусаю изредка подворачивалась работенка, ну, скажем, нанимал его кто-нибудь пере­везти вещи на осле, Геллер помогал своему другу грузить повозку. Идут они, бывало, рядом с осликом и спорят, чье ремесло лучше. Геллер говорит:

- Браток, неужто тебе по душе поденщина? Охота тебе за двадцатку целую неделю работать! Ведь ты можешь заработать столько же и за полдня.

- Так-то оно так, зато мне никто не смеет ска­зать «Заткнись!», я не забавляю своей музыкой пьян­чуг, не хожу по домам поздравлять «с праздничком». Об меня никто не оботрет грязных ног!

Так спорили меж собой Геллер да Мусай, музы­кант и возчик. И век бы им не сговориться, если бы не один случай. Случай тот был не таким уж вели­ким событием. Но все же слух о нем быстро разнесся повсюду.

Началось с того, что Геллера позвали играть на крестьянскую свадьбу. Зима была свирепая, мороз стоял трескучий, цыган даже солому напихал в свои дырявые ботинки, чтоб ноги не отморозить. Одел он просторную кацавейку, набросил на плечи лиловую шубу, скрипку сунул под мышку, чтобы уберечь ее от мороза да снега, и - в путь. Ну, пришел цыган на свадьбу. Мужики к тому времени уже захмелели. Пристали они к цыгану: сыграй нам песню страстной пятницы или выстучи смычком песню «Отпусти мои волосы, не то я застрелюсь». Словом, известно, как гуляют эти чудаковатые гаджо.

Нализались мужики, конечно, изрядно. Один взял да и бросил в цимбал свой карманный нож: пусть, мол, достанет тот, кто самый ловкий. Бедного Геллера заставили выпить полбутылки сливянки, да такой сливянки, что облей ею лошадь - с нее шкура сле­зет. Остальную вылили ему на плечи, когда он пля­сал румынский танец... «Продолжалось это до тех пор, пока отец невесты не выхватил кол из плетня и не разогнал всю родню. Бедному Геллеру даже не за­платили, так и поплелся он ночью, как бездомная собака. Но, к счастью гаджо, уцелела его скрипка, иначе плохо им пришлось бы. Случись что-нибудь со скрипкой, кровь ударит в голову цыгану, схватит он мужика за жилет: «Иди сюда, я тебе губы обор­ву... Я человек горячий...»

Да, горячая головушка у цыгана!

Идет-идет чоро Геллер, ищет дорогу в слепой ночи, идет, бедняжечка, а возле ушей мороз точно струны перебирает, тонко-тонко звенят струны, И чудится Геллеру...

Вот король, да не простой король, а тот, что пра­вит всем миром, объявляет: все цыгане, сколько их есть на земле, должны собраться у него. Король чувствует, что настал его конец, и хочет еще раз послу­шать свою любимую песню. Бедный король! Собра­лись у него все ромы и ждут с нетерпением, что бу­дет. Тут говорят им: «Выходи тот, кто знает песню «Линори, гей, Линори!» Ромы друг друга подталки­вают, а никто не идет. Но что это? В густой толпе цыган пробивается один. И кто же это? Геллер! «Ты что, решил всех нас за пояс заткнуть, молокосос? Ты, деревенский цыган, вздумал сыграть то, чего не знаем мы, знаменитые премьеры из богатых кафе? Ступай-ка себе назад, откуда пришел!» Но Геллер идет сквозь толпу. Наконец добрался до короля. Остано­вился перед ним, смотрит ему в глаза, а сам заправ­ляет уголок белоснежного платка за воротник. И все смотрит, смотрит на короля. Затем прижал скрипку подбородком и заиграл! Сначала тихо-тихо. Никогда не слыхал король таких звуков. А цыган все глядит ему в очи и вдруг как ударит смычком. Сразу же узнал тут король свою песню:

Нам дожить бы до цыганской свадьбы,
Песню на подворье заиграть бы,
Гей, гей, Линори, Линори . ..

Как там она кончается?.. Ну, все равно. А король подпевает - музыка цыгана околдовала его. Пел-пел король, а потом так говорит цыгану:

- Сын ты мой любимый! Руки у тебя золотые!

Целую страну готов я отдать за твои пальцы, а все сокровища свои - на смычок твой нанизать!

Сажает он Геллера справа от себя, а друга его, Мусая, назначает своим выездным кучером.

Идет Геллер мимо садов и мечтает. Вот уж мино­вал сады. Ох, куда ты идешь, Геллер, куда путь дер­жишь?! Шел бы ты другой дорогой, не хрустнуло бы у тебя под ногами, не очутился бы ты в глубокой яме. Кончилась, цыган, светлая твоя слава, попал ты в волчью западню.

- Ох, святая Марья, что ты сделала со мной? 3авела меня в бездонную яму!

Бедный Геллер попытался было выкарабкаться, но руки его не могли отыскать ни одного корешка, ни одного сучка, за который можно было бы ухватить­ся. Будто в кремне вырубил крестьянин эту яму, эту волчью западню.

Бедный цыган стал думать о том, как скоротать ночку, а утром, может, пройдет мимо кто-нибудь да вызволит его. Но тут-то и случилась беда. Услыхал цыган возню над головой, и вдруг - бац, что-то тяжелое, большое упало в яму рядом с ним. Хорошо еще, что цыган не пощупал, что это. Вовремя заме­тил он во тьме два огненных глаза. Чьи то были гла­за - можно и не говорить. Волка, конечно.

И вот Геллер выхватил скрипку и, словно обезу­мев, начал играть. А волк дивится, смотрит глупо, потому что никогда еще не доводилось ему видеть такое чудо. Разве это может быть: волк сверкает на человека своими красными глазищами, но не трогает его? Нет у человека палки, ничего нет, только какая-то странная деревяшка в руке, и вместо того чтобы бить ею волка, он пилит ту деревяшку пополам, а из нее несутся чудесные звуки!

А Геллеру только того и надо было! Хорошо знал он, что жизнь его продлится, пока волка околдовала его музыка. И цыган играл так, словно перед ним стоял король всего мира. Вот кажется музыканту, придворные короля говорят ему:

- Ах ты, бродяга-цыган! Поет твой смычок песню «Гей, Линори, Линори!» А ведь конца-то песни ты не знаешь! Как же ты смел, наглец, прийти сюда? Учти: или сыграешь песню до конца, или твоя голова слетит с плеч!

Вот и сам король сердито закивал головой.

Надо, надо играть бедному Геллеру! Жить-то ведь хочется!

А волк смотрит и смотрит на него.

Плотно сдвинул цыган пальцы на грифе, чтобы они не коченели. «За хлеб-колбасу, за хлеб-колбасу! - чудится ему за спиной голос второй скрипки. - Иг­рай, играй до упаду! Быстрей, живей! Чтоб налилась цыганской кровью скрипка, чтоб ожила и загорелась она!»

- Все это неплохо, сын мой, но ты сыграй мне конец, ведь это же не конец песни!

«Гей, Линори, Линори!», - а как дальше? Вот отсекут тебе, цыган, головушку, этой же ночью отсекут.

Нажимай, цыган, покрепче на струны!
А волк все смотрит и смотрит.
Только б не умолкла скрипка!
Триста граммов тмина - ай да Болдижар,
Раз, два, три, четыре - дай огня, гусар!

Дзинь! Лопнула струна.

А волк все смотрит и смотрит.

А ты ухитрись на трех струнах! В трех струнах - твоя жизнь! Хороша песня, но это же не конец «Ли-люри». О, горе тебе, бедный цыган, брошу я тебя в яму к волкам! ,

Дзинь! Лопнула и вторая струна.

А волк все смотрит и смотрит.

Нет второй струны! А ты ухитрись на двух стру­нах! Жизнь или смерть - выбирай, цыган!

А волк все смотрит и смотрит.

Продаю повозку, продаю коня,
Ночью нагуляюсь - гляньте на меня.

Играй, как по нотам положено, цыган, пусть зву­чит мелодия песни! Гуляй, цыган!

О-о-о, опять лопнула струна! Сейчас песне конец! Немеют пальцы от жестокого мороза! Ну, поднапрягись, докажи королю, на что ты способен!..

А волк все смотрит и смотрит.

«Уй-ю-ю-юй!» - вопит скрипка на самой верхней ноте, визжит, завывает, точно вьюга. Берегись же, цыган, бедный цыган, зверь готовится к прыжку...

...Медленно, помаленечку начало светать. Крестья­нин рано встает, раньше солнца, и первым делом вы­гоняет из избы собаку. А собака бежит обратно, лает, заливается. Крестьянин пнул ее ногой в бок, иди, дескать, к своей вшивой матери. Но видя, что собака не переставая воет и тявкает, он набрасывает полу­шубок и идет за ней. Издали доносится музыка. Кто же это до самой зари гуляет? Крестьянин идет на звук скрипки. Но вдруг остановился как вкопанный да как помчится со всех ног к соседу, потом к дру­гому, к третьему. «Выходи, куманек, и поскорее! И ты, и ты иди! Ступайте живо, все, ничего не спраши­вайте, берите веревку покрепче! Вилы захватите!» Бегут мужики. Тот, что скликал всех, летит впереди. Встали мужики полукругом, рты поразевали. Вот самый ловкий из них хватает веревку, вяжет узел и петлю. Как же быть? Думают, решают. Кого вытя­нут - не знают.

Тот, что сделал петлю, стал опускать веревку в яму. Опустил, затем мужики впятером потянули ее. Веревка пошла вверх. И что же? В петле - волк! Ему тут же перебили хребет, и он испустил дух.

Когда же вытянули бедного музыканта, то жизнь едва теплилась в нем. Чего только не делали мужики, чтоб оживить его! И растирали, и отогревали цыгана. Потом положили на повозку и повезли домой, в цыганский квартал.

Целых две недели был он без памяти. Отхаживал его возчик Мусай. Геллера трясла лихорадка, он об­ливался потом. В бреду он все твердил про короля мира, и про «Линори».

А когда поднялся Геллер, то пошел он прямиком к шурину своего друга, к цыгану-гвоздарю, что жи­вет на краю деревни, и нанялся к нему в ученики.

А скрипку он так и не брал с тех пор в руки. Мо­жет, даже разбил ее сдуру.

Прикрепления: 6312922.jpg(120Kb)


Будьте благословенны! Лукреция Альба
 
LucrecijaДата: Вторник, 12.10.2010, 17:32 | Сообщение # 78
Группа: Модераторы
Сообщений: 824
Репутация: 35
Статус: Offline
Марко Кралевич

А вообще-то музыканты очень неплохие ребята. Руки у них, что у барышень, берегут они их как зе­ницу ока. Когда мы были ребятишками, носили мы музыкантам дрова на растопку, воду таскали им, что­бы не случилось чего с их нежными ручками. Многие из них затем весь свет обошли со своими скрипками. А большая часть осталась дома. Одни рано женились. У других на руках остались беспомощные старики. Так вот и ходят эти музыканты по домам, с Новым годом да с пасхой поздравляют. Из них, ясное дело, никогда не получится настоящих музыкантов. Нема­ло бродит по свету и таких горемык, как Геллер. А ведь они лучшего заслужили. Любит цыган погу­лять и выпить не прочь, так и проживает он все свои деньги! Разъезжать в каретах, пускать пыль в глаза, строить из себя барина - это по-цыгански. Иногда отец семьи - знаменитый премьер-цыган, важнее его в мире не сыщешь, промотает этот премьер все зара­ботанное, и малышня его собирается в оркестр, игра­ет по кабакам. И мать за их счет кормит своего зна­менитого мужа. Мальчонка наутро сонный, в класс придет и дремлет. Поучится такой самую малость, а там и вовсе бросает школу, потому что повадится, постреленок, в корчму. Еще молоко на губах не обсохло, а он уж женится. Наделает кучу детей да и становится сам не лучше своего отца.

Так-то с музыкантами. И не диво, что дочки гвоз­дарей ищут себе в мужья гвоздарей.

Немало я передумал за свою долгую жизнь. И от­чего это цыган как только попадет в корчму, так сра­зу же метит в господа и ломается так же, как те пья­ные гаджо, что сорят деньгами в кабаках. И вот цы­ган начинает строить из себя барина. Ему это не­трудно, деньги у него легкие. Подойдет он к подгу­лявшему гаджо, уставится ему прямо в глаза и спрашивает, какая песня его любимая... Милый, драгоцен­ный барин, верьте этой скрипке, она какую хотите песню вам сыграет - и уже водит смычком по стру­нам. Потом пьет стаканчик за стаканчиком, ваше, мол, здоровьичко, а сотенная бумажка уже в кармане. Иногда не обходится, конечно, без издевки. Но ведь цыган все стерпит, на то ведь он и цыган. Пожалует­ся цимбалисту, обругает за глаза гаджо, а сам изо всех сил подделывается под гаджо. Белит он белила­ми свою рябую физиономию, и самое большое для него и для его жены горе - если сын черен. «Ой, кало сал, кало сал мро чаво! Ой, как ты черен, мой сыночек!»

Хорошо еще, что хоть скажет-то на своем языке, а то ведь такой барин и вовсе забыл родной язык. «Ло­ве да нане, те башавен да те роден» (Если денег нет - играй и заработаешь (цыганок.)) - вот и все, что они помнят, и это им нужно лишь для того, чтобы гаджо не подслушал их секреты в корчме. А куда делись песни? Где чудесные цыганские песни?! Цы­гане, что постарше, помнят их, да молодые их не игра­ют, только и тянут пустые песни гаджо: «Иди, когда позову, когда умру - говори со мной» да тому по­добную чепуху. На эти песни тратит он свое искус­ство, в них вливает свою горячую ромскую кровь, ко­торая для лучшего дана.

В общем, всячески стараются походить теперешние цыгане на гаджо. Дураки, неужто не понимают, что цыган все равно останется цыганом. Ведь рома за сто шагов различишь. И что тянуться за гаджо: раз­ве цыган будет знать столько, сколько гаджо? Разве он будет доктором или еще кем-нибудь! Да пусть ра­дуется, если кончит пару классов. А то он отшвыри­вает прочь все цыганское, забывает родной язык, а ничему другому не научится. Это похоже на старого Марци, беднягу. Если изредка еще и пойдет он иг­рать на свадьбе, чтобы немного винца заработать, знай твердит посетителям: «Что поделаешь? Новой песни еще не знаем, а старую уже позабыли». Так оно и есть. Не гаджо и не ром, а так, сброд какой-то эти музыканты.

Хорошо еще, что новый люд прибывает из горных мест, из Уйвара, Пербете, Фаркашда. На том дворе, где они поселяются, разговор идет только по-ромски. А к ним потом повадятся и местные цыгане: ходят туда слушать сказки, песни, - что ни говори, вле­чет цыган родное слово, которое слыхали они еще в детстве. В горах, высоко в Чехии, да в Чобанке, и в

Валке, - большинство цыган только в школе слышит венгерскую речь. Они даже у бакалейщика по-цыган­ски говорят - хоть он и гаджо, а цыганскую речь понимает. В этих краях сказки так и сыплются. В дол­гие зимние вечера, когда посреди комнаты тлеет на блюде уголь, а кругом на соломе сидят цыгане и гретют руки над углями,, льется сказка и льется, покуда детвору не одолеет сон. Только и слышишь: жил да был, жил да был... про Марко Кралевича, что все-таки был цыганским парнем, и про того, другого... Но вы пришли сюда послушать сказку, так я вам сразу же и расскажу, что он был за человек.

Только вы погодите, дайте мне собраться с мы­слями.

Высоко в пилишских горах, там, где живут и сер­бы, жила когда-то бедная вдова. Считали вдовой, потому что мужа у нее не было. А жила она тем, что брала в богатых домах белье в стирку и занималась рукоделием. И был у этой бедной вдовы сынок, по имени Марко Кралевич, по-сербски, значит, его звали, как и всех других ребят в деревне.

И вот мальчуган этот вырос, и мать отдала его к судье в услужение. Тот послал его в поле, пусть присмотрит за свиньями.

Все шло хорошо. Так бы и жил Марко Кралевич потихоньку со своей матерью-вдовой. Да не тут-то было. Сын судьи тоже выходил в поле пускать стре­лы из лука. У него было всего-навсего две-три стре­лы, и он все время целился в маленького Марко. Мар­ко должен был всякий раз возвращать стрелы сыну судьи, а если он отскакивал, чтобы в него не попа­дало, здоровый и злой барчук бил его по лицу. Дать сдачи Марко не мог, да и, не посмел бы: мать его часто получала работу в доме судьи. Словом, Марко был смирный мальчик и все терпел. Но сын судьи, когда увидел, что парнишка робеет перед ним, начал задирать его, бить что есть сил. Жизнь маленького Марко становилась с каждым днём все хуже и не­стерпимей.

И вот, скажу я вам, случилось однажды такое! Коройовав*, если вы догадаетесь! Однажды сын судьи не то проспал, не то с ним еще что-то случилось, од­ним словом, не пришел, и Марко один пас в поле сви­ней. Бродит себе он по полю, и вдруг - баро Дел! Что он видит?! Даже выговорить страшно, язык не по­ворачивается! В поле, на самом солнцепеке, сидит пресвятая непорочная Марья. Маленькому Марко так жалко ее стало. Как она терпит эту немыслимую жару! Побежал он, нарезал зеленых веток и сложил шалаш у нее над головой, чтобы солнцем не палило святую деву.

*(Ослепнуть мне! (цыганск.))

Сложил он шалаш и пошел было к своему стаду, но пресвятая Марья окликнула его:

- Марко, вернись!

Мальчик вернулся, а святая Марья спрашивает его, чего он желает в награду за свое доброе дело. Спрашивает она ласково:

- Сын мой, Марко, Марко Кралевич, чего тебе надобно больше всего?

- Моя драгоценная святая мать, - отвечает ей ракло, - я хотел бы быть сильным, сильнее всех на свете.

Тогда дала святая Марья парнишке платок, чтобы тот вытирал платком лоб: сколько раз утрет, во столько раз прибудет его сила. И еще дала она ему нож.

- На что хочешь обращай свою великую силу. Твоя воля. Но помни одно: есть дело, на которое не хватит силы даже у моего небесного свекра. На это дело и я не могу дать тебе силы.

Не понял Марко слов святой Марьи, а ведь то были мудрые слова. Да и как ему понять? В детстве я слыхал эту сказку, и мне тогда тоже невдомек было, о чем шла речь. Потом стал я мужчиной, познал женщину, женился. Двух жен моих, бедняжек, лихо­радка после родов унесла, но от третьей было у меня семнадцать душ детей. И хоронили мы, и крестили, и справляли свадьбы, и вот пожалуйте: один из моих правнуков теперь мне из Шведии пишет, другой тут, со мной на одном дворе живет. Такая большая род­ня - не сочтешь. С тех пор ни разу не вспоминал я сказку и только теперь - что поделаешь, таковы уж старики! - когда заговорил о далеких временах, вспомнил и ее. Ну, так слушайте же.

Я остановился на том, что Марко хоть и не понял ничего из речи святой Марьи, однако ножик и пла­ток спрятал в карман, сердечно поблагодарил святую Марью и пошел к своему стаду. Тут дожидался его сын судьи.

- Эй, ты, черномазый! (Потому что Марко, чего греха таить, был черен, а вернее, кожа его была смуг­лая, как у всех нас.) Где тебя носило?

Больше ничего не сказал сын судьи, ну, может, обозвал еще мать Марко как-нибудь. А Марко вы­тащил из кармана платок и стал водить им по лбу.

- Ишь ты, у этого черномазого щенка уже и пла­ток есть. Давай сюда платок, не то я твою прокоп­ченную башку рассеку надвое!

Но мальчик и не собирался отдавать платок сыну судьи. Он спокойно водил и водил им по лбу.

- Ну, так ты отдашь платок или нет?! Может, мне на колени перед тобой упасть и умолять тебя! Ах, ваше превосходительство, у меня к вам просьба, отдайте мне, пожалуйста, этот хорошенький кисей­ный платочек. Получай же, вонючка!

С этими словами он ударил бедного Марко. Я ска­зал «бедного Марко»? Нет, Марко уже не был бед­ным! И если б знал об этом судейский сын, ни за что не стал бы его задевать. Марко тоже ударил его, уда­рил только один раз, но так, что сыну судьи тут же пришел конец. Упал он на землю и лежит. И при этом вид у него был такой, будто он говорил: «На сегодня хватит: «Завтра тоже будет день». Но только для него этот завтрашний день будет днем страшного суда и проснется он от звуков фанфар.

А Марко пошел домой, к матери, пошел уверенной поступью, как человек, сделавший важное дело.

- Что, мой красавчик? Что ты так рано пришел? Не случилось ли чего? Не заболел ли ты? Я живо постелю тебе, моя звездочка!

- Не болит у меня, родная, ничего. Я убил сына судьи.

Как услышала это цыганка, принялась плакать и причитать:

- О, горе мне, горе, дитя мое, родной мой сын! Что теперь будет с нами?

А Марко утешает ее:

- Не бойся, родная, ничего не бойся. Видишь, я ничего не боюсь. Я буду таким сильным, что справ­люсь с целой деревней. Ты погляди на этот платок. Если я буду тереть им лоб, ко мне придет сила.

Услыхала мать такие слова и, подумав немного, говорит:

- Ну, что ж, сын мой, это хорошо. Раз ты такой силач, тебе бояться нечего. Выполни одну мою про­сьбу, а потом делай со своей силой, что хочешь. У меня большая беда, до сих пор я молчала об этом, а теперь скажу. Шляется тут один верзила, Харамбусой его зовут, и позорит мою вдовью честь. Если сможешь, то сделай что-нибудь, сын мой.

И вот этот Марко - кровь у него была горячая - тотчас же отправился на поиски Харамбусы. Как смеет он оскорблять его, Марко, мать!.. Ну, погоди же, Харамбуса, Марко покажет тебе, где раки зи­муют. Все богатыри таковы, а если такой силач к тому же и ром (а ведь Марко был ромом), то... Но не будем забегать вперед.

Идет Марко по большаку, глядит по сторонам: не встретится ли ему тот, кого он ищет. Уже с полдня прошел и увидел вдруг, что навстречу ему едет огром­ный детина верхом на коне. Увидел великан Кралевича и кричит ему:

- Эй, ты, ублюдок, поди прочь с моей дороги!

А Марко ему в ответ:

- Ты, видать, и есть Харамбуса? А ну, слезай-ка с седла, дай поломать мне твои косточки! Как раз тебя-то я и ищу. Давай же померяемся силами!

- И ты собираешься со мной тягаться, сопляк? Да я дуну на тебя - и ты забудешь, где бог обитает. Прочь с дороги! Щенок!

- Вижу, Харамбуса, ты только языком силен. Не вздумай слезть с коня - я тебя пополам перело­маю. - С этими словами Кралевич достает свой пла­ток и проводит им по лбу.

Харамбуса соскочил с лошади и стал оттаскивать парнишку с дороги.

- Пойдем-ка, чючке, на шелковую траву-мураву, я утоплю тебя в луже крови.

- И не подумаю, - отвечает ему Кралевич, - пусть твою кровь впитает пыль дороги.

Начали они бороться.

Уже полдня борются Харамбуса и мальчик и не уступают друг другу. Паренька пот прошиб, он уж еле дышит, а сам молится святой Марье: «Ой, дра­гоценная моя непорочная мать! Выручай меня, не справиться мне с великаном!»

А Марья посмотрела с небес на землю и говорит Марко:

- И не одолеть тебе его, сын мой, покуда сидит змея в его пояснице. Достань-ка ты нож-чури, что я дала тебе. Пускай хоть одному человеку удастся то, что он задумал. Смотри только не было бы худа!

Права была наша Мать. Да разве парнишка смыс­лил что-нибудь? Схватил нож и бросился на великана.

Мигом вырезал у него змею из поясницы, и вели­кан тут же растянулся. А змея-то зашипела на ухо Марко Кралевичу:

- Что же ты наделал, дурак, что ты наделал? Убил своего собственного отца. Он тебе правду ска­зал. Жил он с твоей матерью и родился ты от него. А теперь он бросил твою мать, она из мести и натра­вила тебя на него. Дурак же ты, парень, дурак! По­гляди только на его черные волосы и смуглую кожу. И скажи: сын ты ему или нет? Отца должен любить цыган сильнее всех! Лучше бы ты мать убил, когда она тебя на отца науськивала. Но сделанного не воротишь, выдолби теперь из крепкого дуба гроб, по­ложи в него отца и меня рядом с ним. Просиди над ним ночку по старому цыганскому обычаю, а наутро схорони его вот здесь, при дороге.

Так Марко и сделал. Вырубил из дуба красивый гроб, а в него уложил своего чоро дадоро (Бедный отец (цыганск.)). Просидел у гроба всю ночь напролет, а наутро похоронил отца у дороги.

Покончив с этим, он пошел домой. «Постой же, злая мать, отец мой в гробу лежит, но я сведу с тобой счеты!»

Он тихо, как всегда, открыл дверь.

- Что с тобой, мой любимый сыночек? Отчего так бледно твое лицо?

- Со мной-то ничего, а вот вы мне скажите: кто был мой отец?

- Бедняк, сын мой, гусар он был. На войне пуля ему сердце пробила. Вот и осталась я вдовою с тобой на руках.

- Значит, гусаром был?

- Гусаром.

- И убили его?

- Убили.

- А жаль, что не жену его убила лихая сила! Да есть ли у вас сердце? Захотели, чтоб сыновьи руки погубили отца! И это сделала моя родная мать! Ро­дить сына, чтобы его руки потом пролили отцовскую кровь? Да вас сжечь мало! Получайте то, что заслу­жили! - С этими словами он ударил мать по голове, да так, что она тут же испустила дух. Марко не стал ее оплакивать, не сидел у гроба, он оставил ее, застывшую в крови, собакам на съедение. А сам пошел бродить по свету.

Ох, и ошибся ты, Марко, Марко Кралевич! Бога­тырская сила - это еще не все! Как ни силен был Марко, а с ним все же случилась беда.

Был у его покойной матери родной брат, могучий великан. Знали его даже в далеких краях и звали Рыжебородым Герцогом. Услышал Рыжебородый Герцог, что убили его сестру, и велел трубить в рог. Собрал свою дружину и приказал доставить ему жи­вым или мертвым убийцу сестры. Конная рать пусти­лась в путь и вскоре нашла Марко - он шел по до­роге. Марко, словно зайцев, уложил нескольких солдат, но справиться со всеми, конечно, не мог. При­вязали его к седлу, стянули ему руки и так повезли к Рыжебородому Герцогу. У Рыжебородого Герцога было столько же ума, сколько у Марко силы - не­даром была у него рыжая борода. Стал он допраши­вать Марко, а потом обратился к нему с такими сло­вами:

- Ну, браток, хоть ты и убил отца и мать, все же племяником мне приходишься, и я свои руки не стану марать твоей кровью. Головы твоей я с плеч не сниму, на кол тоже не посажу и четвертовать не стану, а замурую тебя в темный подвал. Умрешь там своей смертью, умрешь за то, что поднял руку на отца с матерью.

И вот солдаты схватили Марко и повели в тем­ницу. В темнице той в самом деле не было ни окна, ни щелки. Век бы не вырваться оттуда Марко, если бы не милосердие святой Марьи. Не обошла она и теперь своей милостью Кралевича - понравился Марко Кралевич придворному шуту Рыжебородого Герцога. Просверлил он стенку темницы и через дыру стал передавать Марко пищу.

Немало передумал Марко в темнице, было у него на то время!

«Что стоит мне, - думал он, - расширить эту дыру, что шут просверлил в стене, и выйти на сво­боду. Да я и сам мог бы проломить стену. Что мне стоит? Мог бы перерезать горло Рыжебородому и уйти отсюда. Ну, а дальше? Нет, я понесу наказание за то, что сделал. Не хочу, чтоб в меня тыкали пальцем и говорили: «Вон, Кралевич, убийца матери, бе­жим скорее, а то, чего доброго, он и нас на тот свет отправит. Лучше здесь мучиться! Будь что будет, вспомнят когда-нибудь и обо мне».

И о нем вспомнили. Прошло ровно пятьдесят лет. И вот Рыжебородый, чуя близкую смерть, сказал солдатам:

- Сломайте стену темницы. Кралевич, видно, дав­но уже умер. В свой смертный час он мог покаяться. Вытащите его, и пусть он теперь найдет себе покой в земле.

Разобрали стену, и вышел из темницы Кралевич! Но только не молоденьким парнишкой, каким его замуровали! Не узнать Марко! Даже Рыжебородый не узнал его: белый он был, как Лунь, и волосы, и борода седые. Было ему лет семьдесят, а выглядел он словно восьмидесятилетний. Смотрит на него Рыжебородый, смотрит и говорит:

- Эх, Марко, Марко Кралевич, остался ты все-таки живым. Видать, сама Марья Всевышняя хра­нила тебя. Ступай же, племянник мой, и пусть ветер заметет пылью твои следы.

Но мир велик: куда податься? Куда деться старику? Кому он нужен? Может, наняться на старости лет в услужение? Или одиноко скитаться по белу свету?

Подумал, подумал он, да и пошел прямиком домой. А дорогу ему указывала колокольня, родной деревни, что белела вдалеке.

Что же ждало его дома? То же самое, что ждет меня, когда в воскресный день после обеда одену я свой выходной костюм и выйду к воротам. Прежде люди проходили мимо и раскланивались со мной - все знали меня: «Как, дядя Напо, поживаете? Все молодеем?» или «Ну, как живешь, старина, душа твоя присохла к плоти, что ли - не можешь рас­статься с этим грешным миром, так же, как и я?» Словом, каждый скажет что-нибудь. А теперь проходят мимо дома какие-то чужие люди. Никто не здо­ровается со мной, никто не зовет в корчму, что на­против моего дома. Постою я так немного, а потом возвращаюсь в дом, вешаю обратно в шкаф черный выходной костюм, натягиваю на колодку ботинки и аккуратно ставлю их вниз, чтобы жена моего внука не придралась, да укладываюсь пораньше спать. Ну, посудите сами, что мне еще остается делать? И по­чему не берет меня к себе господь?

Все это я говорю к тому, что и Марко Кралевичу было не сладко. Люди поглядывали на его седую бороду и думали: «Что нужно здесь этому старику?»

Шел Марко на околицу деревни, к дому матери и все выспрашивал у людей:

- Неужели не узнаете? Я же Марко, маленький Марко, батрак, не помните? Я Марко Кралевич!

Теперь все его узнали. Окружила его толпа, вся деревня собралась - даже к дому матери его не под­пустили.

- Хорош, нечего сказать! Не постеснялся явиться сюда, людей лишить покоя! Да мы тобой детей стра­щаем: «Спрячься скорее под перину, а то вон Крале­вич идет, сейчас заберет тебя! Что тебе от нас нуж­но? Мало ты убивал на своем веку!

«Снести бы им всем сейчас головы, - думает про себя Кралевич, - ну, а что толку? От этого мне не стало бы легче. Уйду-ка я лучше отсюда. Нечего мне тут делать».

И он ушел из своей деревни. Вырубил себе палку, вырезал на ней узоры и пошел по дороге куда глаза глядят. Идет и печальную песню поет. Эту песню он сам сложил, не бог весть какая песня - простая, грустная, валахо-цыганская:

Эх ты, Девла, Девла, до чего ж я дожил!
До чего ж я тяжко жизнь на свете прожил!
Горе мою песню нынче завершает
И ее начало вспомнить мне мешает!

И вот палка выпала из рук старого Кралевича. Смолкла песня. К чему она! Наконец Марко взмолился:

- Драгоценная дева Марья, раскрасавица моя! Услышь ты мою молитву! Никчемным стариком стал я, мне семьдесят лет, а может, и восемьдесят. Ребен­ком я на дурное дело употребил свою силу и загубил жизнь свою. Сидеть бы мне теперь вместе со всеми у костра, угольком разжигать трубку, забавляться с внуками, мирно коротать дни да рассказывать сказки о давно минувших временах. Возьми ты мою силу, прошу тебя, и сделай мои грехи несовершившимися. Я хотел бы дожить последние годы свои спокойно.

И ответила ему святая Марья:

- Много ты хочешь, Марко Кралевич. Здесь да­же бог не властен. Силу тебе дала я, я и возьму ее. Большую беду ты навлек на себя. Помогу я тебе как умею. Лишь бы худа не было, Марко Кралевич. Я когда-то уже говорила тебе: бывает, что и бог бес­силен. А теперь ступай в свою деревню.

Обрадовался бедный Кралевич и поспешил домой.

Когда вошел он в свою деревню, люди стали почти­тельно расступаться перед ним, а он смотрел на них с удивлением: что же случилось? Но они просто отдавали ему должное как старику.

Вот открыл он дверь родного дома и видит свою мать. Сидит она, как прежде, в кухоньке, глядит на Марко и не узнает его.

- Неужели это ты, мой сын Марко? Неужто это моя смуглая звездочка? Быть не может! Неужели я уже так стара! Поди сюда, склони голову ко мне на колени, стань как прежде моим маленьким сыночком! Иди же скорей, моя крошка.

- Я ведь старик уже, мама! Видите эту седую бо­роду? Давно прошло детство. К чему тратить слова понапрасну! Где отец мой?

- Отец? Разве я тебе не говорила? Умер он давно. Его на войне убили.

- Значит, он был гусаром? И носил красный мун­дир? Красный, как ваша старая нарумяненная рожа? Небось Харамбусу поджидаете к вечеру? Неужели вы все еще не образумились?


Марко Кралевич

И мать, не издав ни звука, свалилась со стула. В это время вошел Харамбуса.

- Эй ты, старая развалина, бородач проклятый, что ты сделал с моей рани (Госпожа (цыганск.))? Уж не подсыпал ли ты ей яду? Отвечай, не то подожгу твою бороду!

- А ты все такое же похотливое животное, каким был раньше! Моя родная мать - твоя рани, а ты - мой добрый отец... Что, удалось тебе выбраться из дубового гроба?

Не выбеги Кралевич из дома, был бы у этой сказ­ки плохой конец. Но он ушел, и снова потянулась пе­ред ним бесконечная дорога.

Мой дед встретил его где-то в задунайском краю.

Прикрепления: 8822069.jpg(118Kb)


Будьте благословенны! Лукреция Альба
 
LucrecijaДата: Вторник, 12.10.2010, 17:34 | Сообщение # 79
Группа: Модераторы
Сообщений: 824
Репутация: 35
Статус: Offline
Сказка о Яноше Надара

Эту сказку рассказывали гвоздари, те, что прихо­дили из деревень. Я тогда был еще маленьким. С тех пор я забыл о ней. И вот только теперь я вспомнил ее, чтоб снова рассказать вам и, грешным делом, про­слезился. Таковы старики - им недолго заплакать. Разве вам не хочется иногда начать жизнь сначала? Сколько раз желал я, как и Кралевич, чтобы то или другое плохое мое дело оказалось несовершившимся. Вот взять хотя бы Кралевича. Он добился в жизни всего, чего хотел. И все же в конце концов решил отречься от своего прошлого и начать жизнь сначала. Когда беда случается не по нашей вине, это не так обидно, мы легче миримся с ней. А Марко сам, значит, был виноват, потому и захотел он, чтобы все ока­залось несбывшимся. Ну, а что говорит конец сказ­ки? Мудрая это сказка! Если бы двадцать стариков захотели выдумать конец, то и они не придумали бы такого! Где человеку додуматься!

В конце пресвятая Марья сказала Марко: «Всевыш­ний воскресил моего сына, но распятие так и оста­лось распятием!» Ведь и у Марко воскресли и отец и мать, а толку-то что ему было от этого?

Это очень умная сказка. Марко убил их - плохо. Они воскресли - тоже плохо.

И теперь, когда хоронят кого-нибудь и жена или мать плачет и рвет на себе одежду у смертного одра: «Зачем ты, господи, отнял его у нас, верни нам его!» - я молчу, никого не утешаю. Ведь можно вызвать семейную ссору. Меня и так недолюбливают, а если я еще вмешаюсь не в свое дело, может быть еще хуже. При том думаю я вот что: «Каково тебе пришлось бы, если бы покойник вдруг сел в гробу!» Разве не любил я свою мать, которая меня до десяти лет грудью кормила? Любил, да так, что просил зарыть меня вместе с нею, когда ее опускали в могилу. А разве захочу я теперь, чтобы она воскресла из мертвых? Да боже меня сохрани от этого! И услышь она эти мои слова, знаю, простила бы мне их, непре­менно простила бы.

Еще рассказывать? На что вам столько сказок? Вот смотрите, пока вы тут сидели да слушали меня, я сделал несколько фунтов каблучных гвоздей. Ну что вы сидите сложа руки? Взяли бы хоть мех к гор­ну поднесли, что ли? Слушайте меня и раздувайте мех, когда я прикажу, как я только что это делал. Утречком хочу пару хомутиков послать кровельщику, зять снесет.

Вот только положу сперва железо. Ну, давайте, вздувайте горн с божьей помощью.

Жил-был король. И была у него дочь, такая краса­вица, каких свет не видал. Король-отец построил для нее одной дворец, в котором было сто комнат. И все для того, чтобы глаза человека не видали девушку, чтобы не украли честь ее. Даже королевичам, кото­рые приезжали во дворец, не показывал король свою дочку. Он рассудил так: если девушка останется не­винна до ста лет, то про нее уж никто худого не ска­жет.

Но однажды случилось несчастье! Пришлось коро­лю отлучиться из дому. Но это еще полбеды. А беда в том, что в спешке он забыл в дверях комнаты доче­ри ключ, что хранил всегда в кармане.

Сидит королевна, поглядывает в окошко и захоте­лось ей погулять. Толкнула она дверь - дверь от­крыта. Девушка вышла из дворца и отправилась в далекий лес.

Долго гуляла она в лесу, и стала ее мучить жажда: ведь она не привыкла много ходить. Но где взять во­ды? До дому далеко, а пить хочется!

Увидала она лачужку и пошла к ней напрямик, от­крыла дверь и видит: сидит за столом старая ведьма Ржавиха. Такое было у нее прозвище - Ржавиха.

Королевна рассказала, зачем пришла. Ржавиха бе­рет с полки кружку и ставит перед ней.

Вот тебе, девушка, напейся.

Выпила королевна. Поблагодарила старуху и ушла. Напиться-то она напилась, да только в воду ведьма подмешала слюну разных зверей. Худо стало коро­левне.

Но это еще ничего! Самое страшное впереди! Приш­ла королевна домой, села ужинать с отцом, и тут вдруг живот у девушки начал расти прямо на глазах. Ничто не помогало: ни заклинания, ни молитвы. Ра­стет.

- Послушай, дочь, что это с тобой?

Что тут объяснить, и так все ясно. Король заказал для нее галеру, положил туда пищу; посадили дочь короля на галеру и пустили в море. Вскоре родился у нее мальчик. И что за диво! Как родился - сразу же и заговорил. А какой это был мальчик! На нем были шкуры всех зверей, какие только есть на свете! Одеж­ды ему вовсе не требовалось, хорошо и тепло было ему в шкурах. Да, чуть было не забыл сказать: он так много ел, что съел все припасы, какие были на галере.

Внезапно мать его померла от лихорадки. Суденыш­ко в ту пору находилось на самой середине моря, а запасы пищи подходили к концу. Гребцы были голод­ны: ведь мальчуган съедал все, такой у него был ап­петит.

Что делать? Мальчик повел галеру к берегу. При­чалили. Велел он людям подождать его, а сам пустил­ся в путь. Шел, шел и услышал: где-то звонит коло­кол. Пошел он на этот звон и вскоре добрался до города. Там как раз в разгаре ярмарка. Мальчик быстро связал углы подстилок, на которых у торго­вок была разложена всякая всячина, и унес узлы один за другим. Когда крестьяне опомнились, паренька и след простыл. Вернулся он на галеру, нагруженный разной провизией. Но как ни много он принес съест­ного, этого хватило на один день: он все съел сам.

На другой день он снова отправился на рынок и снова принес всяких яств вдоволь.

Но тут торговки спохватились: «Что за чертовщи­на, почему мы молча терпим этот грабеж! До каких пор это будет продолжаться? Ведь эдак мы все до од­ной разоримся! Надо что-то придумать». Думали-га­дали и решили идти к королю.

Чтобы наказать вора король на другой день послал вслед грабителю все своё войско. Всадники нагнали его у самой галеры и открыли по нему пальбу. Но не­даром в жилах парнишки была смешана кровь разных зверей. Он был храбрецом. Он ловил пули и бросал их в королевское войско. Войско обратилось в бегство.

За храбрость гребцы прозвали юношу Яношем Надара.

Парнишка же, то-есть Янош Надара, видел, что продолжать эту разбойничью жизнь нельзя. Он рас­пустил команду и сказал морякам, что пришло ему время повидать мир.

И отправился Янош Надара по белу свету. Долго бродил он, много перевидал стран, и вот однажды забрел в большой лес и увидел там маленькую хижину. Он решил заглянуть в нее.

Как вы думаете, кто сидел в той хижине за столом? Не кто иной, как Ржавиха, ведьма Ржавиха, чтоб ра­ки содрали с нее мясо!

И говорит ему ведьма:

- Хороши твои шкуры и перья паренек! Да толь­ко за тебя ни одна девка не пойдет. Но я знаю, как снять это с тебя. Вот прослужишь у меня три года и три дня, и я сделаю так, что все это спадет с тебя.

Так и договорились.

Не успел паренек оглянуться - время службы истекло. Служил он ведьме верно, а как кончился срок, ведьма спрашивает у него лукаво:

- Ну, слуга мой, что ты просишь за свою трехлет­нюю честную службу?

За это время Янош Надара научился у ведьмы та­ким чудесам и волшебству, что совсем забыл о своей звериной шкуре. Да уж и ведьма, видно, постаралась, чтоб он про самое главное-то и забыл.

Как бы там ни было, Янош Надара не прогадал. Как вы думаете, что он попросил? На дворе у ведьмы была навозная куча, и в нее был зарыт конь, да так глубоко, что только голова торчала из навозной кучи. Янош Надара и говорит ведьме, что ему нужен этот конь и больше он ничего не просит.

- Хорошо, вытяни его оттуда.

Янош Надара быстро взнуздал коня и изо всех сил дернул удила, да так рванул, что чуть было не отор­вал коню голову, однако вытащил его. Конь едва дер­жался на ногах.

- А теперь, - говорит Яношу ведьма, - достань из левого уха коня носовой платок, переверни его дру­гой стороной, возьми в левую руку и трижды оботри им коня.

Так Янош и сделал. И конь на глазах у него округ­лился, точно арбуз, стал горячим скакуном.

- А теперь ступай на курий чердак, в одной из корзин там найдешь мешок с овсом, из него и корми всегда коня.

Поблагодарил Янош Надара ведьму за ее доброту, вскочил на коня и исчез в облаке пыли.

А конь тот оказался не простым, а волшебным. Когда летели они над черными облаками, он вдруг заговорил человечьим голосом:

«Хозяин мой Янош, я есть хочу! Семь лет ничего в рот не брал!»

Нельзя сказать, чтоб Янош Надара очень испугал­ся, но удивился порядком. Конь, и вдруг разговари­вает? Надел он ему на шею мешок с овсом, пускай, мол, поест. Ест конь, а овес все не убывает. Так вот какой подарок получил Янош от ведьмы!

И вдруг конь опять заговорил:

- Хозяин мой Янош, я пить хочу! Семь лет воды в рот не брал!

- Чем же тебя напоить? - спрашивает у него Янош Надара.

- Спустимся на землю, - говорит ему чудесный конь, - и на земле ты меня напоишь. Срубишь пару деревьев, сложишь костер, зажжешь его, и я утолю жажду пламенем.

Так и сделали, только не забыть бы вам сказать, что по пути на землю случилось еще кое-что. Когда стали спускаться, конь Яноша вдруг исчез. А когда Янош уже приближался к земле, он снова оказался под ним:

- Ну, как чувствовал ты себя, хозяин мой Янош?

- Так, будто уши мои слегка прихватило инеем.

- А знаешь ли ты, почему это случилось?

- Если скажешь, буду знать.

- Это оттого, что ты чуть шею мне не свернул, когда вытаскивал меня из навозной кучи. Но ты на меня не сердись: ведь служить я тебе буду верой и правдой до конца дней твоих.

- Ну что ты, я на тебя не сержусь! Но, видишь ли, случилась вот какая беда. Когда я летел вниз, я смекнул, что ведьма схитрила - оставила на мне зве­риную шкуру. А ведь она сама сказала, что на меня такого никто и смотреть не захочет. Скажи, мой ум­ный конь, как мне быть?

- Это пустяки, хозяин Янош. Я тебе сейчас ска­жу. Я уже был на свете, когда ведьма смешала слюну всех зверей в кружке и дала твоей матери выпить. Тогда же я узнал, как снять это колдовство. Слушай меня внимательно. На самой круче Стеклянной горы живет красавица-девушка, бриллиантовая фея Лулуди. Зовут ее так потому, что она - единственный дивный цветок, Который украшает голую Стеклянную гору. Из всех девушек одна только бриллиантовая фея Лулуди не будет страшиться твоей звериной шку­ры. И колдовство с тебя может снять лишь ее поце­луй. Только вот добраться до нее нелегко. Ее руки добиваются сыновья князей. Не один из них свернул себе шею на скользкой и голой Стеклянной горе. Ведь они не с пустыми руками туда едут. Золото мешками везут. А бриллиантовая фея Лулуди смотрит из сво­его окошка. Скажет она словечко - и в окно к ней летит золото. Это ей обожатели кидают. Каждый хо­чет наполнить золотом ее светлицу. Но сделать это ни одному еще не удавалось. Нелегкое это дело - дота­щить туда столико золота!

- Ну а нам-то где взять золото? - спросил Янош Надара.

- Не горюй, мой добрый хозяин! Если ты меня каждый вечер будешь поить пламенем, золото рекой потечет к тебе: уж я постараюсь.

И конь постарался. Как он это сделал - не знаю, только повалило к Яношу золото. Отправился он на своем коне к Стеклянной горе искать бриллиантовую фею Лулуди. И везли они с собой в три раза больше золота, чем сыновья князей, что подымались на Стек­лянную гору просить руки Лулуди.

Под вечер приехали они под окошко бриллиантовой феи Лулуди. Не как нибудь добирались они, а по воздуху. Спустились, значит, как раз под оконцем феи. Сидела красавица у окошка, и не сойти мне с этого места, если не была она в семьдесят семь раз прекраснее, чем описал ее волшебный конь. Это была такая прекрасная чайори, что при виде ее даже звез­ды крепче цеплялись за бархатные небеса, чтоб не свалиться от восхищения.

Одним словом, Янош уже собрался заговорить с бриллиантовой феей Лулуди, но она махнула руч­кой.

- Не хочу я быть ничьей, - сказала она, - а уж если я выйду замуж, то только за того, кто будет петь, как Поющий Витязь, что стоит под горой.

И вправду, у подножия Стеклянной горы заливал­ся Поющий Витязь. Потому и села Лулуди у окош­ка, чтобы послушать его песню.

- Нечего нам тут делать, - говорит Янош На­дара своему волшебному коню, и они слетели к под­ножью горы, где стоял Поющий Витязь.

- Чего вам надобно? - спрашивает Поющий Ви­тязь.

- Я пришел к тебе, - говорит Янош, - чтоб научил ты меня петь.

- Давно, еще тогда, когда ты был в утробе ма­тери, я знал, что ты сюда попадешь. И хоть у меня и без тебя забот немало, так и быть, научу тебя петь. Учить буду три года и три дня. Но когда выучишь­ся, ты должен будешь и мне сослужить службу.

- Все будет сделано, все, что пожелаешь, - го­ворит Поющему Витязю Янош Надара.

Вот прошло три года и три дня. На третий день подошли они к подножью горы. И запел Янош Надара. Стал он петь лучше, чем сам Поющий Витязь.

Понравился он бриллиантовой фее Лулуди, очень понравился, даже больше, чем Поющий Витязь.

Янош должен был спеть одну печальную, протяж­ную песню, одну веселую, живую, и одну настоящую, огненную песню, чтоб Поющий Витязь сказал: «Пре­красно, хватит петь, ты уже выучился».

Протяжную он спел такую:

Воробьишко-воробей,
Загляни в мое оконце.
Пусть огарочек свечной
Запылает ярче солнца.

Воробьишко-воробей,
Что ж чирикать ты не смеешь?
Мама при смерти твоя,
Скоро ты осиротеешь!

А потом спел веселую:

- Расскажи-ка мне, бедняжка,
Как живешь ты с муженьком?
- Муженек меня лупцует
Утром, днем и вечерком!

А вот третья песня - это песня! Про такую в мое время старые ромы говорили: «Аси нане», то-есть «Нет ей подобной».

Про- Ну-
ло- ка,
ми- ма-
ли ма.
мне за-
баш- вя-
ку, жи.
кровь чтоб
ре- же-
ко- на
ю не
за У-
хлес- ви-
та- да-
ла ла!

И сказал Поющий Витязь: "Прекрасно, хватит петь, ты уже выучился". А пока Янош Надара пел, влюбилась в него бриллиантовая фея Лулуди.

Да, самое главное чуть было не забыл! Настал черед Поющего Витязя требовать плату за обучение, да еще какую плату! Он велел Яношу Надара достать с вершины голой Стеклянной горы бриллиантовую фею Лулуди и сказал, что если тот не достанет, то туловище Яноша станет короче ровно на голову.

Отвечает ему Янош Надара:

- Нужно мне три дна на размышления.

По истечении трех дней Янош Надара и бриллиантовая фея Лулуди обменялись письмами по голубиной почете. Вот что написала фея: если Янош Надара хочет ее видеть, пусть добирается так, чтобы не идти по земле, иначе они не смогут встретиться.

И вот Янош Надара велит Поющему Витязю поскорее приготовить подарок для бриллиантовой феи Лулуди. В подарок послал он цимбал, да не простой, а волшебный: этот цимбал сам заставляет руки играть. Для цимбала он велел сделать ящик такой величины, чтоб в нем поместилась Лулуди. Велел он Поющему Витязю положить этот цимбал на спину чудо-коня, а конь должен привезти девушку в ящике к подножию горы.

- Ладно, - согласился Поющий Витязь и принялся мастерить чудесный цимбал.

Наконец цимбал был готов, и Поющий Витязь привязал его на спину коня, привязал, да не видел, что в ящике спрятался Янош Надара. Так и примчал чудо-конь Яноша Надара на голую Стеклянную гору. Вот и вышло, что он пришел, да так, что не шел по земле.

Бриллиантовая фея Лулуди так обрадовалась волшебному цимбалу, что еле устояла на ногах. Взяла она молоточки, и руки ее сами заходили по струнам. Хорошо играла она!

А матерью Лулуди была ведьма. Как раз в это время кружила она над трубой верхом на петухе. Увидела ведьма, как открывается ящик цимбала и из него вылезает Янош Надара, и говорит дочери:

- Погоди же, девушка! Неужто тебе твоя голова не дорога? Ведь придется тебе расплачиваться за этот цимбал!

Лулуди шепнула Яношу, чтоб он спрятался в ящик, но было поздно. Ведьма уже крикнула брата Лулуди. и он шел, сотрясая своими шагами Стеклянную гору, так что она даже потрескалась.

- Ой, сердце мое, любовь моя, что теперь с тобою будет? Даже тем юношам, что золотом наполняли мою комнату, сносил головы мой брат Саструно Мануш*! Что же тогда будет с тобой?! Ведь мой брат сильнее всех на свете, потому и зовут его Саструно Мануш.

*(Железный Человек (цыганок.))

- Ничего не бойся, цветок мой, Лулуди!

С этими словами вышел Янош Надара на поединок. Отвязал он своего чудесного коня, сел на него и полетел навстречу Саструно Манушу. Саструно Мануш встретил его, держа своего коня под уздцы. Но вот он выпустил поводья, думая, что конь разнесет Яноша вместе с его конем. Но не тут-то было. Кони вдруг поцеловались: оказалось, они были братьями. Тогда схватил Саструно Мануш Яноша Надара и так бросил его, что тот ушел по колена в Стеклянную гору. Наступил черед Яноша. Он швырнул Саструно Мануша так, что тот ушел в гору по пояс. Боролись они до тех пор, пока Саструно Мануш не провалился в Стеклянную гору.

А его мать-ведьма с горя подохла и отдала свою душу дьяволу. Увидала все это бриллиантовая фея Лулуди и сказала Яношу Надара:

- Сердце мое, любовь моя, я твоя, а ты мой! - обняла она Яноша Надара и поцеловала. И с Яноша тотчас же упала звериная шкура.

- Ладно, девушка, оставь меня в покое! Ты хочешь, чтобы я на тебе женился? Сколько горя и страданий ты мне уже принесла! А что будет, если тебя в жены взять! Тогда и вовсе хлопот не оберешься! Да я люблю больше Поющего Витязя как друга, чем тебя - как жену.

И отвез он девушку Поющему Витязю. Так и не познал женщину Янош Надара, а потому не знает он страха и поныне.


Будьте благословенны! Лукреция Альба
 
LucrecijaДата: Пятница, 15.10.2010, 16:30 | Сообщение # 80
Группа: Модераторы
Сообщений: 824
Репутация: 35
Статус: Offline
МЫ - ФАРАОНОВО ПЛЕМЯ

Да не раздувайте огонь так сильно, а то, чего доброго, все взлетим на воздух. И так уж соседи, слыша, как гудит горн, поговаривают:

- Нет покоя этому старому Напо, уж скоро рассвет, а он все кует и кует! Когда же он сам наконец вылетит дымом из трубы мира живых!

А ведь знают хорошо мой обычай: до обеда я дремлю на солнышке, после обеда заготовляю брусочки, а с вечера работаю до самой зари.

Может, потому нынешние-то гвоздари и не умеют сказки рассказывать? В летнюю пору работают днем, ну и, ясное дело, опиваются водой, точно пеликаны, и обалдевают от нее так, что слова из них не выжмешь. И выходит не как в сказке: "три года - словно три дня", а, наоборот, восемь часов - словно восемь лет. Если их не задушит газ, то от водянки погибают. А в водянке врачи ничего не смыслят, непонятная это хворь: пухнут у человека руки-ноги, и не может он работать. Были у нас когда-то Верона Куска да Мари Рафель, умели они делать хорошее питье, которое воду выгоняет. Да где они теперь!

Поэтому-то мы, гвоздари старой закалки, и работаем ночью, когда прохладно. В тишине и работаешь быстрее. Потому мы и не оставляем своих жен вдовами с кучей детей. А то, бывает, умрет цыган, а после него шесть, десять, а то и семнадцать душ детей оставалось. Нет, надо жить не только руками, но и головой.

Ум во всем нужен. Посмотрите: цыгане и от старого отошли и нового не нашли. Одежда, что нынче модна, завтра считается старьем, но ведь кожа наша под ней останется такой, какой ее бог создал, и никакой портной не переделает ее. Эх, кабы слушались меня ромы, я бы сказал им, да и многим гаджо сказал бы все это прямо в глаза. Не хвастаю я своей национальностью, нет, но ведь она хороша, хоть наши обычаи не сходятся с повадками гаджо. Вряд ли найдешь такого парня среди гаджо, который не попытал бы счастья у цыганок. И многим повезло, это станет ясно, если посмотреть на цыган, все они разные: у одного нос и глаза такие, у другого - другие. А чаво и теперь еще охотнее женятся на цыганках, чем на гаджо. Есть меж нашими парнями такие красавцы, что не уступят иному принцу. Наши парни осторожны в выборе невест, словно древние фараоны, и потому, я думаю, правду говорит сказка, что мы фараоново племя.

Вы, конечно, слышали об этом от рашая*. Он рассказывает в церкви, будто бог до тех пор карал фараона, пока тот не отпустил евреев. Евреи в те времена слушались Моисея, да и бог слушался его. И выпросил Моисей у бога, чтобы он прибрал всех старших сыновей, даже сыновей фараона. Значит, был там и один из нас, потому что мы, цыгане, были родичами фараона.

*(Священник (цыганск.))

А погубили этих сыновей за то, что фараон не желал отпускать евреев.

Я никак не могу взять в толк, на кой черт ему так нужны эти евреи, и даже спросил об этом как-то у одного рашая. Ну, а он мне сказал, что фараон рад был бы отпустить их всех до единого, но бог нарочно ожесточил его сердце, чтобы фараон не отпускал евреев, и тогда он, бог, мог бы творить чудеса. Известное дело, господа - капризный народ, почему не быть капризным и богу?

Словом, в конце концов фараон отпустил евреев, и то только потому, что ромы согласились на это. Они сказали фараону: отпусти евреев, мы и без них обойдемся как-нибудь.

И вот евреи ушли, забрали с собой золото, серебро - все сокровища фараона. Ромы были довольны, что унес их господь.

На том бы дело и кончилось. Но, как говорил рашай, бог сам пришел к фараону и стал его упрекать в том, что тот дал себя обобрать. А ведь евреев сам бог надоумил; "Хватайте золото-серебро, все, что под руки попадется".

Да что тут говорить: не сказка ведь это, а сущая правда. Разозлился фараон: "В самом деле, ведь они меня обобрали подчистую, чтоб их раки обглодали!" Быстро собрал он войско, сам сел на лошадь, захватили с собой повозку и - в погоню!

Да, а еще посадил он нас, своих родичей, на возы. Мы говорили ему: не трать силы понапрасну, бог-то ведь с евреями заодно, а кто с богом дружит, тот всегда прав. Говорили ему, что нужно кому то остаться дома, чтоб за огнем в очаге присмотреть, пока остальные в пути. Фараон ничего слушать не захотел, посадил нас на возы, на лошадей и - в путь-дорогу.

И пришла беда, как мы предсказывали. Правда, через пустыню-то мы проскочили благополучно. К тому времени евреи уже были на середине Красного моря. Моисей хлестнул прутиком по воде, вода расступилась, и евреи перешли море по дну, не замочив даже ног.

Зато что было с фараоном и его войском! Он ведь пустился в море вслед за евреями, но, когда дошел с войском до середины моря, Моисей со своими уже был на том берегу. Ну, тут Моисей снова хлестнул по воде своей палочкой, и вода - подумать только! - сомкнулась над фараоном и его войском.

Так погиб фараон и весь его народ!

Вернее, не весь. Потому что мы, ромы, родственники фараона, решили остаться на берегу и посмотреть, чем все кончится: пусть, думаем, поборется наш брат со священными витязями бога.

Ну вот, когда над их головами сошлись волны, решили мы повернуть назад, с тем чтобы джас кхэрэ*, а там, думаем, выберем себе нового фараона и заживем как прежде.

*(Пойти домой (цыганск))

Но бог не забыл и про нас. "Я могу сотворить еще одно великое чудо", - подумал он. И напустил он на нас смерч, да такой лютый, что и людей, и лошадей, и повозки - все разнес в разные стороны. Когда мы опомнились, глазам не поверили: куда же девались ромы, наши родичи? Разбросало их по всему свету: кого на запад, кого на восток.

С той поры и живем мы в разных странах.

Так погибли самые лучшие цыганские сыны.

И еще скажу одно слово, чтоб на том и кончить. Что же стало с евреями? Говорят, они сорок лет кочевали по пустыне, но родины своей так ни один из них и не увидел, одни погибли от солнечного удара, другие - от поноса.

Остальные народы, которые с богом не дружили и не враждовали, жили припеваючи. А вот евреев бог разбросал по свету, хоть и любил их.

И вот что я скажу вам: лучше пусть бог со мной не дружит, пусть оставит меня в покое.

Только смотрите не передавайте моих слов рашаю, а то он иногда бывает у нас, приносит нам кое-какую одежонку...

Не могу сказать, что я не нуждаюсь. Старик ведь я все-таки, много работать не могу! Кабы работать да сказку сказывать, работа бы веселее шла. Да нет теперь охотников сказку послушать. А льется сказка - и время незаметно летит.

Так бывало в давние времена, еще при жизни моего отца и деда. В долгие зимние вечера ложились мы рано, вместе с курами. Спали мы не в кровати, конечно, - нас ведь было шестнадцать душ детей, - а на соломе. Рассыплет мать, бывало, солому вдоль стен, на нее и укладывает нас под большой периной. Там мы ползали, кувыркались, щипали друг друга, пока не засыпали, сбившись в кучу. Тогда мать моя бросала в огонь еще пару ложек старого сала и ложилась к нам сама на свободное местечко. Отец нарезал и складывал бруски - готовил для завтрашней работы. Наконец и он ложился.

С зарей мы просыпались от гудения горна. Быстро подымались, все от мало до велика, и - на кухню. Мчались помогать, потому что отец оставлял на утро еще один рассказ о подвигах Яноша Надара. Старались мы, работали, чтоб сказку послушать да чтоб в город на возу съездить: эту награду получали только трудолюбивые.

К четвергу у отца уже был заготовлен целый воз гвоздей. Чуть свет, вернее еще затемно, мы запрягали лошаденку в красивый сегедский плетеный возок. То же самое делали наши родственники и соседи. И тянулись в сторону Пешта возы, десять-пятнадцать штук. На дне каждой повозки лежали аккуратно разложенные по сортам гвозди, а сверху - мы, дети, с отцом. Мы уже знали, куда везти гвозди. Сначала ехали к десятникам. У ворот отец босой, в широких холщовых штанах, слезал с воза и стучал. Десятники не обижались за раннее беспокойство, они уже ждали нас, да еще как ждали! Они скупили бы все гвозди, сколько бы мы их ни привезли. Отец мой был мастер вести с ними переговоры. Наконец сходились на том, что бумажку составят на тридцать фунтов гвоздей, десятник заплатит за двадцать пять, а отец мой даст ему всего двадцать фунтов. Так каждый оказывался в выигрыше: и десятник, и отец, так как оба зарабатывали по пять фунтов гвоздей, а хозяин дома так и не знал, что вместо, тридцати фунтов гвоздей на стройку пошло только двадцать.

А потом мы отправлялись к купцам и продавали им остатки гвоздей, они скупали каблучные и корабельные гвозди, оставшиеся хомутики и всякую всячину. Ну, а мы поворачивали назад оглобли. Денег увозили мы много, было на что обедать целую неделю.

Только вот полицейских почему-то очень боялись Мы, дети, как завидим, бывало, издали высокий шлем, так сразу юрк на дно повозки. И отец пугал нас:

- Погляди! Вон стоит полицейский! Возьмет да и заберет тебя сейчас!

А сам тоже не без страха подхлестывал лошадей.

В те времена жизнь наша, если не считать преследования жандармов, была очень неплоха, насколько мне помнится.

- На парував ме ника саха, - поговаривали старики. - Не поменялся бы ни с кем на свете. Мер те ме кана йек дий бутикера, о гаджо шей керел цило курко - крестьянину за неделю столько не заработать, сколько я могу заработать в день.

Только вот жили мы всегда по-дурацки. Никогда не знали, что значит порядочная квартира или приличная одежда. О расчетливом крестьянине мы сложили песню

Нам об него мараться неохота:
Ни крайцара не выпросишь у жмота!

А мы, как на сдельщине, уплетали жареных гусей, а завидя крестьянина, плевались.

- От него воняет, - говорили мы.

Крестьянин, конечно, платил нам тем же: "Цыган - зараза, цыган вонючий!" А ведь все мы стонали под одним ярмом.

Словом, должен я вам сказать: будь я богом, и то не смог бы разобраться во всем этом. Но одно совершенно ясно: в те времена крестьянина называли земледельцем, а цыгана - просто цыганом. Ныне крестьянин есть крестьянин, как и должно быть, ведь мы этим его не унижаем. Он свой хлеб честным трудом зарабатывает. Но цыгана официально никак не называют. Если он музыкант, то зовут его народным музыкантом или как там говорится. Некоторые гаджо презирают нас, но в глаза ничего не говорят, только за спиной шепчутся: вон, дескать, идет грязный цыган.

Я венгр, конечно же венгр, ведь я здесь родился, здесь жил и здесь похоронены семь поколений моих предков. А впрочем, мне все равно. Если гаджо так больше нравится, пускай я буду цыганом. Своей крови я стыдиться не стану.

Но тогда моего внучонка должны записать в такую же школу, в какую записывают словака, шваба, валаха, в такую, где он услышит прекрасную цыганскую речь, сказку, историю, песню. Чтобы тем детям, которые дразнят его "копченым", он мог гордо ответить: "Да, я цыган! И язык мой не хуже вашего, есть у меня и своя сказка, и своя песнь, у меня есть все, что есть у каждого народа". И только тогда нас будут почитать, насколько мы этого заслужили своим трудом, и мы будем совсем другими.

Это говорю вам я, старый Напо, проживший на этом свете девяносто с лишком лет и много видевший на своем веку...

Приходите ко мне и, если сможете, прихватите с собой еще парочку недорогих сигар.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Долгое время считали, что цыгане лишены какой бы то ни было творческой жизни. Но вот в начале прошлого столетия цыганская музыка становится основой венгерской музыки. Вопрос о том, что же такое цыганская музыка, долгое время оставался нерешенным, пока наконец не было установлено, что так называемая цыганская музыка есть не что иное, как популярные венгерские романсы, и что цыгане являются не основоположниками венгерской музыки, а лишь выдающимися ее популяризаторами.

Эта длительная полемика и обратила внимание исследователей на неизведанную до того, времени область: оказалось, у цыган имеется своя народная поэзия. Выяснилось также, что существует цыганская народная песня, однако она не имеет ничего общего с песнями профессиональных музыкантов-цыган. При собирании народных напевов фольклористы познакомились с цыганскими сказками. Сказки вызвали интерес языковедов, использовавших их для лингвистического анализа. Материал постепенно накапливался, но исследователи цыганского фольклора не в состоянии были охватить все богатство цыганских сказок - источник их неиссякаем, старики разматывают бесконечную нить своих сказок, подобно Шахразаде.

Сказка - неотъемлемая часть жизни цыган, она расцвечивает однообразие тяжелых серых будней. Рассказывают сказки обычно зимой, честь рассказывать сказки выпадает главным образом на долю мужчин. Когда спускается вечер, цыгане собираются в одной из хижин, садятся вокруг огня и, обсудив события минувшего дня, переходят к сказкам. В сказки цыган вкладывает свой жизненный опыт, свои желания и надежды.

В сокровищнице цыганского фольклора можно найти все жанры сказок. В них встречаются и элементы заимствований у соседних народов. Исследователи приходят к выводу, что цыгане, избегая всего нецыганского, всегда охотно заимствовали у других народов сказки и песни, вплетая их в свои. Сказки этой в основном неграмотной народности едва ли уступают сказкам народов, стоящих на высоком уровне письменности.

История цыганской народности столетиями оставалась неизученной. Неизвестны были пути, приведшие цыган в Европу, происхождение их языка, обычаев. Цыганские сказки и легенды, носящие различную религиозную окраску, давали весьма путаное представление об истории цыганской народности. Себя они выдавали за паломников, преследуемых за вероисповедание. Этим и объясняется то, что слово "цыган" в разных языках звучит по-разному. Сами цыгане называют себя ромами или минусами, что означает "человек".

Наиболее распространенным было мнение о египетском происхождении цыган. Существовало предположение, что, обойдя весь мир, они добрались в первых веках нашей эры до Центральной Америки, где создали гигантские сооружения, напоминающие египетские пирамиды. Однако была и иная теория, согласно которой цыгане происходят от сарацинов, аморитов. татар. Один из исследователей считал их выходцами из Германии - евреями, которые, будучи обвинены в распространении чумы, скрывались от преследований.

Путь к решению этого вопроса в конце концов указал Иштван Вайи, венгерский исследователь. Иштван Вайи, учившийся за границей вместе с малабарскими студентами, обратил внимание на поразительное сходство их языка с цыганским. Составив словарь малабарских слов, он сравнил его с цыганским и пришел к выводу, что цыганский язык образовался на основе индийского языка. Следуя по этому пути, языковеды установили, что цыганский язык относится к группе родственных санскриту новоиндийских языков. В цыганскую лексику впоследствии вошли элементы других языков и образовалось множество диалектов. Анализируя словарный состав цыганского языка, удалось определить кочевой путь цыган. Их индийское происхождение подтвердили также и антропологические исследования: наиболее яркие представители цыганской народности напоминают исконных обитателей Индии - дравидов. В обычаях цыган и поныне можно обнаружить черты, характерные для индийской кастовой системы.

Миграцию цыган можно проследить с X века, когда часть цыганских племен по неизвестным причинам покинула северо-западную Индию и после довольно продолжительного пребывания в Иране перекочевала в Египет, пройдя через Сирию. Большая часть кочевников, побывав в Малой Азии и Греции и наводнив в XV веке Среднюю Европу, добралась до западных и северо-западных стран.

В то время во главе цыганских общин, основанных на кровном родстве, стояли вайды и совет старейшин. С течением времени власть вайды все более ограничивается, а в оседлых группах она сводится на нет и здесь учреждается чин уполномоченного властями цыганского судьи, деятельность которого не имеет ничего общего с деятельностью прежнего выборного вожака-вайды. Цыганский судья отвечает лишь за порядок в поселении и является официальным представителем своей общины, но он не имеет права вмешиваться в жизнь членов общины, повелевать людскими судьбами.

В Венгрии цыгане появляются во время правления короля Жигмонда (1387-1437), тогда же они получают право на поселение.

В Европе цыган вначале принимают радушно, однако по истечении столетия на них начинается гонение из-за бродячего образа жизни, странных обычаев, а главное - их начинают подозревать в шпионаже в пользу Турции.

Период 1555-1780 годов является особенно тяжелым в жизни цыганских племен. Из большинства стран их изгоняют под страхом смерти. Однако в Венгрии цыганам удалось найти надежное пристанище. Власти стараются приучить Цыган к оседлой жизни. В 1761 году Мария-Терезия издает закон, согласно которому цыгане должны были поселиться в Баншаге и стать равноправными гражданами. Мария-Терезия запретила называть их "цыганами", введя для них название "новые венгры", "новые крестьяне", "новоселы". Согласно этому постановлению, в интересах полной ассимиляции цыгане не имели права заключать браки между собой, а их дети должны были воспитываться в крестьянских семьях. Иосиф II изменил затем отдельные пункты постановления, но и это не дало ожидаемых результатов. Тогда городские власти на местах начинают сами издавать законы, ограничивающие передвижение цыган. Большинство этих законов экономически принуждает цыган к оседлости. В них запрещается торговля на ярмарках, сопряженная с постоянной переменой местожительства, хождение по домам, торговля лошадьми. Власти пытаются наказывать людей, "потворствующих" цыганам. В конце прошлого столетия эрцгерцог Иосиф сделал попытку приучить несколько цыганских общин к оседлой жизни, но и это осталось лишь попыткой. Тогда стали принимать меры в общегосударственном масштабе, при этом учитывались причины всех прежних неудач и накопленный в этой области опыт. Но эта кампания, начавшаяся со всеобщей переписи цыганского населения, также не имела успеха.

В настоящее время на территории Венгрии живет около двухсот тысяч цыган. Большинство цыган занято поденной работой, значительное число их - музыканты и ремесленники. Умственным трудом заняты единицы.

Большая часть ремесленников работает дома. Среди них много кузнецов, медников, котельщиков, жестянщиков, точильщиков, саманщиков, они занимаются изготовлением сверл, плетением корзин, ремонтом жестяных изделий, долблением корыт, торговлей коврами, лошадьми, ловлей собак. Некоторые ремесла передаются из поколения в поколение и в патриархальных условиях усваиваются уже в детские годы. В своей работе цыгане пользуются простыми орудиями, а сырьем, как правило, служат различные отходы. Процесс труда носит примитивный характер, и изделия цыган могут удовлетворить только самого невзыскательного потребителя. Профессиональные навыки цыган очень ограниченны и направлены на изготовление однотипных кустарных изделий.

Среди ремесел видное место занимает кузнечное дело. В эпоху феодализма - во времена войн - на кузнецов был большой спрос. Они были и хорошими оружейниками и славились как пушкари. Так, в дружине короля Матьяша было немало пушкарей-цыган. Известно также, что Бочкаи (Балаж Липпаи) - знаменитый гайдуцкий капитан и оружейный мастер - был цыганом. Некоторые трансильванские курфюрсты и градоправители предоставляли цыганам-оружейникам различные льготы за их заслуги. И освобождали от уплаты налогов, в отличие от остальных цыган они получали разрешение проживать в городах. Иногда цыгане становились сельскими кузнецами. Судя по старинным документам, их труд оплачивался хорошо. Одна из расходных книг какого-то поместья говорит о том, что заработок цыгана-кузнеца был вдвое больше заработка каретника. Случалось, что один кузнец конкурировал с целой корпорацией кузнецов, в связи с этим гильдии стремились ограничить ассортимент изделий, выпускаемых цыганами-ремесленниками, и их продажную цену. В Дебрецене была даже создана отдельная корпорация кузнецов-цыган.

Цыгане славились как кузнецы. Так, в одном из украинских селений в Карпатах, где жило племя бойко, о человеке, ставшем кузнецом, говорили: "Выучился на цыгана". В греческом и албанском языках понятие "цыган" и "кузнец" тождественны. Большое мастерство цыган-кузнецов вводило некоторых исследователей в заблуждение: даже распространение бронзы в Европе стали приписывать цыганам.

В настоящее время мы находимся на самом правильном пути: только благодаря новому строю в Венгрии стало возможно наконец решение этого вопроса. Создан Союз цыган, целью которого является повышение культурного уровня цыган и улучшение системы их образования.

Илона М. Ледвеница

http://skazka.mifolog.ru/books/item/f00/s00/z0000017/index.shtml


Будьте благословенны! Лукреция Альба
 
ЦЫГАНЕ=ROMA=Cingaris=GYPSIES=CIGANOS=吉普賽人=ZINGARI=जिप्सФорум » ЦЫГАНСКИЙ РАЗДЕЛ » "Переулок госпожи Лукреции" » Б И Б Л И О Т Е К А (Книги, цитаты, литературные чтения, мои произведения и много)
Страница 16 из 37«1214151617183637»
Поиск:

тест скорости интернета
| Copyright MyCorp © 2017 | |